Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

— Пуховик! — позвала Олеся. — Ну ты чего? Озеро там. Вода. Ты же любишь воду.

Пуховик даже ухом не повёл. Я развёл руками, насколько позволял поводок.

— Ну, он не хочет, — сказал я. — Что я сделаю. Барс. У него характер.

Олеся посмотрела на Пуховика, а потом на мой рюкзак, и смотрела долго. Я видел, как у неё меняется лицо, точно так же, как вчера на крыльце, когда она поняла про дарственную.

— Он не хочет, — повторила она медленно. — Он не хочет к озеру. Он хочет в лес, по следу, туда, куда пойдут мужики с ружьями. Совершенно случайно. А мы совершенно случайно пошли к озеру через посёлок и через двор, где режут коз.

— Олесь…

— Покажи рюкзак.

Я снял с плеча рюкзак. Олеся подошла, расстегнула молнию и отодвинула бутерброды в бумаге. Под бутербродами лежала укладка с зажимами. Она вынула её, повертела, положила обратно и застегнула молнию так резко, что Шторм в сумке выгнул спину и по шерсти у него пробежала голубая искра.

— Вода, бутерброды, — процедила она. — Да, Миш?

— Вода и бутерброды там есть.

— Не смей, — голос у неё стал тихим. — Вот это не смей. Ты знаешь, что я этого не люблю.

Я знал. Я замолчал и повесил рюкзак обратно на плечо. Пуховик, видя, что мы стоим, сел посреди развилки, обернул хвостом лапы и стал ждать, глядя то на меня, то на Олесю.

— Я же говорила, — громко сказала Олеся, глядя в ёлки над головой. — Я же говорила, надо было ехать туда, где нет зверей! На море. В Турцию. В Сочи, в санаторий, где одни пенсионеры и никаких зверей, кроме чаек, а чаек ты не лечишь. Я же предлагала!

Шторм в сумке заискрил. Искры пошли по спине, мелкие, частые, и затрещали. Олеся, не глядя, положила ладонь ему на голову. Он затих.

— В Сочи тоже есть звери, — осторожно заметил я. — Там дельфинарий. И собаки на пляже. Ты не представляешь, сколько там собак на пляже, и у половины лишай.

— Миш, я серьёзно.

— Я тоже серьёзно, там правда лишай.

— Миш.

Я замолчал.

— Ты месяц приходил домой в одиннадцать, — сказала Олеся. — Месяц. Ты засыпал за столом над тарелкой, я тебя будила, чтобы ты дошёл до кровати. Ты похудел, ты на себя посмотри, у тебя щёки ввалились. Ты сам сказал, что тебе нужен отпуск, ты сам Смолиной написал, сам её уговаривал. Ты от работы сюда уехал. Отдыхать. А теперь мы второй день на отдыхе, и ты рвёшься работать. В лес. К раненому зверю, на которого с ружьем охотятся. Миш, ты и здесь нашёл себе ту же самую работу, только без Ксюши и без халата.

— Без халата удобнее, — я поправил лямку рюкзака. — Халат цепляется за ветки.

Олеся не улыбнулась.

Я посмотрел на Пуховика. Пуховик сидел на развилке и смотрел на меня, уши у него стояли торчком.

«…там… больно ему… идём?..»

— Олесь, — я помолчал. — Мне кажется, они охотятся не за тем.

— Кто?

— Георгий с Тимофеевыми. Мне кажется, они не за тем зверем ходят.

Олеся нахмурилась.

— Почему?

Я подумал над ответом и понял, что ответа у меня нет. У меня была разрыхлённая под заплатой земля и Пуховиково «много их… злые…», а ещё три полосы на рукаве у Георгия. Связать это друг с другом я пока не мог, а выдавать полфакта за диагноз я не привык.

— Не знаю, — признал я. — Пока не знаю. Кажется.

— Кажется, — повторила Олеся. — Тебе кажется, и поэтому мы идём в лес к зверю, который порвал Георгию куртку.

— Плащ.

— Плащ! — Олеся всплеснула руками, и Шторм опять заискрил. — Миш, ну какая разница, куртку или плащ!

Она отошла к камню, села на него, сняла сумку с плеча и поставила рядом. Шторм вылез из сумки наполовину и обиженно уставился на меня.

Я подошёл и сел на камень рядом с Олесей, держа поводок. Камень был холодный и мокрый, и я сразу почувствовал это через джинсы.

— Ты всех не спасёшь, — тише сказала Олеся. — Ты понимаешь это? Всех зверей не спасёшь. Их миллионы. Каждый день где-нибудь кого-нибудь подстрелили, сбили, бросили. Ты один. Ты так себя загонишь, Миш. Ты здоровье угробишь, тебе двадцать один год, а у тебя по утрам спина хрустит, как у моего деда. Я это слышу.

— Спина хрустит от Жанниной кровати, — огрызнулся я. — У неё панцирная сетка, там прогиб, как в гамаке.

— Миш.

— Хорошо, — я помолчал. — Хорошо. Спина хрустит.

Мы сидели на камне. Пуховик подошёл ко мне и положил голову на колено, потом поднял её и снова посмотрел в черничник, туда, где терялась левая тропинка.

— Понимаешь, — сказал я, — я не могу по-другому. Я пробовал. Где-то плохо зверю, и я должен помочь. Я не умею сидеть на крыльце и пить чай, когда знаю, что в двух километрах лежит зверь с двумя пулями в боку и у него к обеду сорвётся Ядро. Я буду сидеть, пить чай, а думать буду про Ядро. И ты будешь сидеть рядом и видеть, что я думаю про Ядро. Какой это отдых? Это хуже работы.

Олеся молчала, разглядывая Шторма.

— Он мне не нравится, этот зверь, — сказал я. — Он не ложится после двух пуль, его зовут чёртом, и днём его никто ни разу не видел. Если я его сейчас не посмотрю, в полдень его посмотрят собаки. Потом его закопают за сараем, а я так и не узнаю, что это было. Я себе этого не прощу. Ну, то есть прощу, но не сразу. Через год.

— Через год, — повторила Олеся.

— Через полгода. Если ты меня будешь кормить блинами.

Олеся вздохнула. Она взяла Шторма на руки, посадила его в сумку и застегнула сумку до половины.

— Ты обещал, что будешь отдыхать, — напомнила она. — Ты Смолиной обещал, мне обещал. И себе, я думаю, тоже, хотя ты себе и не такое обещаешь.

— Давай так, — сказал я. — Сегодня я помогаю. Найду зверя, посмотрю, что там, вытащу пулю, если надо, и всё. А остальные дни мы отдыхаем. Честно. Озеро, мыс, уха, сон после обеда. Я даже Смолиной в девять буду звонить ровно минуту, по часам.

Олеся посмотрела на меня искоса.

— Все остальные дни?

— Все.

— И если в эти дни у Жанны на крыльце окажется котёнок с перебитой лапой…

— Я перебинтую ему лапу, — быстро ответил я. — За пять минут. И потом пойду на мыс.

— За пять минут, — Олеся встала с камня и повесила сумку на плечо. — Я засекаю, Покровский.

— Засекай.

— И если ты