Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский
Смолина вернулась в ординаторскую, села за журнал, открыла его на сегодняшнем числе и в графе для замечаний написала ровным почерком: «20:40. Чайник перемещён на второй этаж, для нужд карантина».
Денисов, который как раз отхлебнул остывшего кофе, прочитал это через её плечо и подавился.
* * *
Выворотень мы нашли через сорок минут.
Последние двести метров Пуховик шёл по крови. Я её тоже видел: тёмные бурые пятна на листьях черники и на камне у ручья, через который зверь переходил вброд. Капли шли неровно, то гуще, то реже, и у ручья стали чаще. Кровь успела свернуться по краям, а внутри оставалась мокрой.
Большая, старая ель лежала поперёк склона, и её корни, вывороченные вместе с землёй, стояли стеной выше моего роста. Под корнями темнела яма. Пуховик подвёл меня к ней, сел в трёх шагах и прижал уши.
«…тут… большой… злой… больно ему…»
Я обернулся к Олесе и показал ладонью, чтобы она остановилась. Олеся остановилась шагах в пятнадцати, у ствола соседней ели, и прижала к себе сумку со Штормом.
Из ямы тянуло тяжёлым звериным духом, мускусом и гнилым мясом, и я почувствовал его не только носом, но и горлом. Я присел на корточки и посмотрел внутрь. Яма под корнями уходила вглубь на метр с лишним и была шире, чем казалась снаружи, с утоптанным земляным полом. У стенки лежали два ржавых капкана, без цепей, один с якорем, второй вывернутый так, что дуги смотрели в разные стороны. Рядом с капканами валялся полосатый детский резиновый мяч, сдутый наполовину, а за мячом лежала камуфляжная кепка с длинным козырьком.
В глубине ямы, у самых корней, лежал зверь.
Он был размером с собаку, низкий и широкий, на коротких лапах с длинными когтями. Шерсть у него на боках была чёрная, а по спине, от макушки до хвоста, шла широкая седая полоса. Голова была плоская, уши маленькие, прижатые. Зверь лежал на боку и часто и мелко дышал. Левый бок у него был мокрый и тёмный.
Я поднял руку с браслетом и навёл его на зверя.
[Вид: Эфирный медоед — Класс: Пет — Ядро: Уровень 3 — Сила 44 / Ловкость 29 / Живучесть 67 / Энергия 12 — Состояние: огнестрельные ранения (2), кровопотеря, перегрев Ядра]
Медоед. В Ленинградской области медоеды не водятся, они водятся в Африке и в Индии, а здесь их видят разве что в зоопарке. Браслет писал «пет», и на шее у зверя я разглядел вытертую полосу в шерсти, ровную, в два пальца шириной, какая остаётся от ошейника, если его носить годами. Значит, его кто-то держал дома, а потом оставил здесь.
Энергия Ядра стояла на двенадцати при живучести шестьдесят семь. Это значило, что Ядро выжигает последнее. Ещё час, может, полтора, и оно сорвётся.
Медоед поднял голову и посмотрел на меня.
Он бросился на меня без звука, оттолкнувшись от земли всеми четырьмя лапами, вылетел из ямы прямо мне в грудь. Я успел выставить рюкзак. Зубы медоеда вошли в брезент, когти полоснули по лямке. Меня отбросило на спину, я упал на мох, держа перед собой рюкзак. Я почувствовал на лице его горячее дыхание.
Пуховик низко и долго зарычал, так, как я никогда от него не слышал. От его загривка пошёл холод, по мху вокруг нас побежала белая изморозь. Медоед, вцепившийся в рюкзак, разжал зубы. Он отскочил на шаг, развернулся к Пуховику и зашипел. Пуховик не отступил. Он стоял, расставив лапы. Холод шёл от него ровной волной, так что у меня занемели пальцы.
Медоед качнулся и сел. Передние лапы у него подогнулись, и он, тяжело дыша лёг на бок.
— Миш! — крикнула Олеся.
— Стой там! — я поднялся на колени. — Не подходи. Всё в порядке.
На самом деле всё было не совсем в порядке, но Олесе об этом знать было пока незачем.
Пуховик подошёл к медоеду, обнюхал его и лёг рядом, вплотную, прижавшись боком к его здоровому боку. Медоед дёрнулся, хотел отползти, но не смог. Я видел, как изморозь от шерсти Пуховика переходит на шерсть медоеда.
«…горячий… очень горячий… я холодный… лежи…»
Ядро у медоеда перегревалось, и Пуховик это почуял. Холод остужал его медленно, снаружи, через шкуру. Так у меня появлялось время, пока Ядро не сорвётся само.
Я расстегнул рюкзак, разорванный по боку, и вытряхнул на мох аптечку. Бутерброды в бумаге выпали следом и укатились под ель.
Набрав в шприц седативное, я сделал медоеду укол в бедро, в толстую мышцу. Выждав три минуты, я проверил рефлексы. Медоед обмяк. Я надел налобный фонарь, разрезал на левом боку ножницами шерсть и осмотрел раны.
Ран было две. Первая шла навылет через широчайшую мышцу спины, чисто, вход и выход в ладони друг от друга, кровь из неё почти не текла. Вторая была ниже, на боку, на уровне седьмого ребра. Кожа у медоеда толстая и сидит на теле свободно, как чужая шуба. Пуля, пройдя через неё, увязла в подкожной клетчатке, не дойдя до рёбер. Пуля застряла рядом с крупной веной и надорвала её. Кровь из вены сочилась медленно и постоянно, судя по всему, с ночи.
Ядро держало эту вену пережатой, пока могло. Теперь Ядро уставало, и разрыв расходился.
Я пережал вену зажимом выше разрыва и, расширив раневой канал скальпелем, вынул пинцетом пулю и положил её на мох. Пуля была круглая, свинцовая, сплющенная с одного бока. Перевязав вену, я снял зажим и посмотрел. Кровотечение остановилось.
Я начал промывать канал, и тут медоед перестал дышать.
Он не захрипел, судорог у него тоже не было. Сердце просто встало. Я положил ладонь ему на грудь, туда, где у медоеда Ядро, и не почувствовал ни сердца, ни Ядра. Ядро погасло вместе с сердцем, сразу, без предвестников.
Я начал непрямой массаж, двумя ладонями, по грудной клетке. Я делал по тридцать нажатий и вдох в нос, но сердце не запускалось. Ядро под ладонями было холодное и тихое. Массаж мог гнать кровь, но запустить остановившееся Ядро он не мог, для этого нужен был разряд.
— Олеся! — крикнул я. — Шторма сюда! Бегом!
Олеся подбежала, на ходу расстёгивая сумку. Шторм выглядывал из неё, прижав уши.
— Держи его над