Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

Смолина помолчала.

— Всё в порядке, — сказала она.

Она ответила с паузой, подумав, как отвечала всегда, и я выдохнул. Что эта пауза означала, я понимал не лучше, чем вчерашнюю спешку, но слушать её было спокойнее.

— Шнурок?

— Держит вторую ступень. Ровно.

— Второй этаж?

— Ветшев кормит по листу, — отчиталась Смолина. — Старики спокойны. У Ветшева теперь есть чайник.

— Гольдман купил?

— Нет, — сказала Смолина и опять помолчала. — Долго рассказывать. Михаил Алексеевич, вы запыхались. Вы бегали?

Я посмотрел на свои джинсы, в глине до колен, и на руки: я отмывал их в Жанниной бочке у бани минут двадцать, а под ногтями всё равно осталась грязь.

— Тут связь только у калитки, — сказал я. — А калитка на горке. Я к ней поднимаюсь.

— Понятно, — уронила Смолина.

Я хотел спросить про Саню и не спросил. Смолина, судя по тому, как она дышала в трубку, тоже держала что-то при себе.

— У нас всё в порядке, — сказал я. — Отдыхаем. Озеро, уха.

— У нас тоже всё в порядке, — повторила Смолина.

Мы оба помолчали, каждый со своим порядком.

— Ну, тогда… — начал я.

— Звонок принят, — отрезала Смолина. — Завтра в это же время.

— Завтра в это же время, — сказал я одновременно с ней, и мы оба замолчали, а потом в трубке щёлкнуло.

Я опустил телефон. Олеся на крыльце посмотрела на часы.

— Минута сорок, — объявила она. — Обещал минуту.

— Это калитка. Пока я на горку поднимался…

— Миш.

— Минута сорок, — согласился я.

Олеся помолчала, гладя Шторма по спине. Шторм не оборачивался, но и не уходил.

— Завтра отдыхаем, — тихо напомнила она. — Ты помнишь?

Я поднялся на крыльцо и сел рядом с ней на верхнюю ступеньку. Пуховик сел у моих ног и стал смотреть на баню, на её тёмное окошко, в котором ничего не было видно.

«…спит он там… я пойду?.. можно?..»

— Помню, — сказал я. — Завтра отдыхаем. Мыс, уха, сон после обеда. Всё как ты сказала.

* * *

В бане было тепло. Я чувствовал запах остывшего камня, но медоед перебивал его своим. Я подумал, что Жанне потом придётся неделю проветривать.

Медоед спал на полке, на двух старых ватных одеялах, которые я сложил вчетверо. Я подложил ему под бок свёрнутое полотенце, чтобы повязка не съезжала, и через каждые полчаса проверял пульс. Пульс держался ровный, семьдесят два, Ядро под ладонью пульсировало в такт сердцу, слабо, но без сбоев. Температура спадала. Дышал он глубоко и иногда во сне скрёб когтями одеяло, так что вата лезла наружу.

Олеся сидела на лавке в предбаннике, у открытой двери, со Штормом на коленях и с кружкой Жанниного чая. Шторм уже согласился лежать у неё на руках, но ко мне по-прежнему не поворачивался.

— Это работа, — сказала Олеся, глядя, как я считаю пульс. — Это, Миш, опять работа. Ты в отпуске сидишь в бане и считаешь пульс у медоеда, которого утром оживляли моим котом.

— Твоим леопардом.

— Моим котом, — повторила Олеся. — Он кот. Он мой. Ты им бил током медоеда.

— Он сам бил. Я только показал куда.

— Он теперь со мной не разговаривает.

— Он и раньше не разговаривал, — пошутил я.

— Раньше он молчал по-хорошему.

Пуховик в это время подошёл к полке, принёс в зубах свой плед и аккуратно положил его медоеду на спину, поверх повязки. Подумав, он подоткнул край носом. Медоед, не открывая глаз, коротко и хрипло на него зарычал. Пуховик отскочил, сел у полки и с обидой стал смотреть на медоеда.

«…я ему дал… а он… а я ему плед…»

— Видишь, — фыркнула Олеся. — Даже Пуховик понимает, что ты делаешь глупость.

— Пуховик понимает, что медоеду холодно, — возразил я. — Он мне ассистирует.

Олеся хотела ответить, но во дворе хлопнула калитка, и в окошке бани мелькнул свет фонаря.

Их было четверо. Георгий шёл впереди без ружья, но в том же плаще с разорванным рукавом и в той же кепке. За ним шли Тимофеевы, старший и младший, а за Тимофеевыми Максим с фонарём. Жанна вышла на крыльцо и стояла там, придерживая дверь. Я вышел из бани им навстречу, вытирая руки полотенцем.

— Доктор, — окликнул Георгий. — Иди-ка глянь.

— Что случилось?

— Коза у Тимофеевых. Ещё одна, — Георгий показал подбородком через плечо, в сторону посёлка. — На вечерней дойке нашли. За сараем лежит. Зарезанная.

Тимофеев-старший за его спиной кивнул и снял шапку, а потом надел её обратно.

— И главное, не утащил, — продолжил Георгий. — Раньше он их утаскивал, а эту бросил. Вот он, твой зверь, которого ты выгораживаешь, доктор. Под свою ответственность ты его взял. Не утащил, так просто убил. Для удовольствия, значит. Ты нам что говорил? Обследовать надо? Вот иди, обследуй.

Максим смотрел в землю. Жанна на крыльце не двигалась.

— Когда нашли? — спросил я.

— Говорю же, на дойке. В семь.

— А когда её последний раз видели живой?

Георгий посмотрел на Тимофеева-старшего. Тот подумал и показал два пальца.

— В обед, — перевёл Георгий. — В два часа поили, все были.

В два часа медоед уже лежал у Жанны в бане, с зашитым боком. Встать с полки он не мог. Я посмотрел на Георгия и ничего не сказал.

— Надо кое-что проверить, — я повесил полотенце на перила. — Подождите минуту.

Я вернулся в баню. Олеся, слышавшая всё через открытую дверь, встала с лавки и молча посветила мне телефоном. Я осторожно взял медоеда за переднюю лапу и развернул её к свету.

Когти у него были длинные, сантиметра по три с половиной, загнутые и стёртые на концах о землю. Такими когтями копают. На подушечках у него была засохшая глина.

Я посмотрел заднюю лапу, потом раздвинул ему губы большим пальцем и осмотрел зубы. Клыки у него были короткие и широко посаженные, а челюсть мощная, и расстояние между верхними клыками я прикинул по своему пальцу.

Медоед, не просыпаясь, зарычал. Я отпустил ему губу.

— Миш? — тихо спросила Олеся.

— Сейчас.

Я вышел из бани, вытер руки о полотенце ещё раз и взял у Максима фонарь.

— Пойдёмте смотреть, что с ней стало, — сказал я.

До Тимофеевых было пять минут по грунтовке. Мы шли молча. Пуховик шёл у моей ноги, без поводка, и я не стал его прогонять. Георгий покосился на него, но тоже ничего не сказал.

Коза лежала за сараем, у самой сетки, той, что была порвана внизу и связана проволокой. Это была белая коза, одна из тех двух, которых я утром видел у забора. Тимофеев-младший отвернулся и стал смотреть в огород.

Я присел над козой и посветил фонарём.

Горло у