Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

Вокруг прокусов шерсть была вырвана клочьями. Я приложил палец к паре проколов на шее и сравнил расстояние между ними с клыками медоеда. Потом ещё к одной паре и к третьей. Пары были разные, по размеру и по расстоянию между проколами. Я посветил на землю вокруг козы. Земля была истоптана. В мягкой глине у сетки, рядом с проволочной заплатой, отпечатались следы. Я посчитал их.

Пуховик подошёл к козе, понюхал землю у сетки и чихнул. С его носа слетели две снежинки.

«…опять они… много… злые… плохо пахнут…»

Я встал, выключил фонарь и вернул его Максиму.

— Ну? — спросил Георгий.

Я не ответил. Я пошёл обратно, к Жанне, и они пошли за мной.

Жанна стояла на крыльце, на том же месте, всё так же придерживая дверь рукой. Олеся вышла из бани и стояла у порога, держа Шторма. В бане за её спиной было тихо. Мужики остановились у крыльца полукругом, Георгий впереди.

Я поднялся на нижнюю ступеньку и обернулся к ним. Максим снова включил фонарь и светил себе под ноги. Я посмотрел на Жанну, а потом на Георгия.

— Это не тот зверь, которого вы ищете, — сказал я.

Георгий смотрел на меня с земли и молчал. Максим переложил фонарь из правой руки в левую. Луч прошёлся по ступенькам, моим ботинкам и по Пуховику, который сидел у моей ноги и смотрел на мужиков.

— Это как понимать? — спросил Георгий. — Был один зверь, а теперь не тот. Ты, доктор, решай уже, за кого ты.

— За козу, — сказал я. — И за Тимофеевых. Погодите минуту, я объясню, а потом сами решите, за кого я.

Тимофеев-старший снял шапку и стал ее мять в руках. Я сошёл со ступеньки, чтобы не говорить с ними сверху.

— Начнём с когтей, — сказал я. — Вы его видели, у него когти по три с половиной сантиметра, загнутые и стёртые. Он ими копает, нору, землю, корни. Козу такими когтями держать неудобно, он её поцарапает, но не удержит. На козе царапин от когтей нет. Есть укусы.

— Ну так он и кусал, — буркнул Георгий.

— Тогда смотрим на зубы. У медоеда клыки короткие, посажены широко, вот так, — я показал на пальцах. — А у козы на шее проколы парами, и они разные. Одна пара узкая, другая шире, третья ещё шире и глубже. Это несколько ртов. У одного зверя рот от укуса к укусу не меняется.

Максим перестал светить себе под ноги и посветил мне на руки.

— Теперь задние ноги, — продолжил я. — Ноги у козы прокушены сзади, над скакательным суставом. Так режут, когда гонят: один хватает сзади, коза садится, другие берут за горло. Так охотится стая. Медоед охотится один и копает, ему загонять некого и некем.

— А время? — уже тише спросил Георгий.

— Вы сами мне сказали время. В два часа поили, все козы были живые. В два часа медоед лежал вот здесь, в бане, с зашитым боком и с повязкой. Встать с полки он не мог, я к нему ходил через каждые полчаса, Олеся видела.

У двери бани кивнула Олеся. Шторм у неё на руках повернул голову и посмотрел на мужиков, а на меня не посмотрел.

— И следы, — сказал я. — У сетки следы в глине, я их посчитал. Зверей несколько, лапы собраны в комок, два средних пальца впереди, когти видно на каждом отпечатке. Собака ставит лапу шире и разлапистей, а эти идут след в след, ровной цепочкой. Это волки.

Последнее слово я сказал обычным голосом, но Пуховик прижался боком к моей ноге так, что я качнулся.

«…эти… ходили… я говорил… там ходят…»

Он действительно говорил, ещё в первую ночь, когда не стал жевать плед, а я тогда решил, что он чует облаву.

— Волков тут нет, — Георгий надел кепку поглубже. — Я в этих лесах всю жизнь. Были, когда я пацаном был. Потом всех повыбили. Лось есть, кабан ходит, медведь бывает. Волков нет.

— Есть, — сказала Жанна.

Она стояла на крыльце, всё так же придерживая дверь, и говорила спокойно, тем же голосом, каким спрашивала у нас вчера, будем ли мы ужинать.

— Мама, — начал Максим.

— Помолчи, — сказала Жанна, и Максим замолчал. — Буяна весной волки взяли. С цепи. Я ночью слышала, он лаял, потом перестал. Утром вышла, ошейник в будке лежит, а его нет. Я думала, может, сорвался. Потом по снегу посмотрела. Их трое было, может, четверо.

— Ты чего молчала? — повернувшись к ней всем телом, спросил Георгий.

— А что говорить? — Жанна пожала плечами. — Вы бы пошли в лес и до ночи ходили. Мне Буяна никто не вернёт. Козы у меня нет. Вот только миски его гостям достала, для зверей.

Максим переступил с ноги на ногу и быстро, взахлёб, заговорил.

— Я их видел. Один раз, в апреле, на просеке у старых дач. Думал, собаки дачные, одичали. Серые, худые, морды острые, а глаза жёлтые, светятся. Я ружьё снял, а они ушли шагом, понимаете? Даже не побежали. Как будто это я к ним на просеку пришёл…

— Максим, — сказала Жанна.

Он замолчал и выключил фонарь.

Георгий смотрел то на Жанну, то на меня, и я видел, как он складывает у себя в голове февраль, май и сегодняшний вечер. Три облавы с зимы и разорванный рукав, а в итоге две пули в боку у зверя, оказавшегося совсем не тем. Георгию, всю жизнь ходившему по этим лесам, такое складывать трудно, а признавать ещё труднее.

— Ладно, — сказал он. — Волки так волки. Значит, завтра идём на волков.

Тимофеев-старший полез во внутренний карман куртки, достал сложенный вчетверо лист в прозрачном файле и протянул мне. Я развернул его под фонарём, который снова включил Максим.

Это было разрешение ГосВетНадзора на отстрел опасных фералов в границах охотничьих угодий, выписанное на фамилию Тимофеева, с печатью районного отделения, с подписью и сроком до конца года. Бумага была настоящая. Я такие видел, их выдают охотхозяйствам, когда дикий зверь с Ядром начинает ходить к жилью. Волки, которые режут коз у посёлка и берут собак с цепи, под эту бумагу подходили без всяких натяжек.

Я вернул лист Тимофееву, и он спрятал его обратно в карман.

Возразить мне было нечего. Закон был на их стороне, и здравый смысл, если смотреть с их крыльца, тоже. У