Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

Светлое пятно остановилось. Потом рядом с вазочкой появилась ириска, без бумажки и слегка помятая.

— Я ж не ел, — протянул Паскаль из-за вазочки. — Я ж только меленько понюхал. Честное чешуйчатое, у меня лимит, я про него помню.

Ксюша прыснула. Любовь Степановна покачала головой и выбросила ириску в урну.

— Ото ж, — сказала она. — Одна у нас тут дисциплина, и та у Екатерины Андреевны.

Смолина закрыла блокнот.

— Теперь решение, — сказала она. — Запись в клинике одна, и она в компьютере. По ней работает приём, по ней работаю я. Тетрадка остаётся у телефона, Любовь Степановна, пишите в неё, как писали, ручкой, раз ручка не зависает. Но в течение часа после звонка эту запись нужно перенести в компьютер. Переносите вы сами.

— Я? — Любовь Степановна выпрямилась. — Сама? В компьютер?

— Вы, своей рукой, — отрезала Смолина. — Ксения вас учит. Это одна кнопка и три поля, кличка, вид и время. Вечером, в семь, Ксения сверяет тетрадку с компьютером и ставит в тетрадке галочку напротив каждой перенесённой записи. Если галочки нет, мы обе это видим.

— А если я за час не успею? — тут же спросила Любовь Степановна. — Если телефон звонит, звонит, а у меня ещё Барсичка Зинаиды Павловны на руках и сама Зинаида Павловна со своим давлением?

— Тогда за два, — сказала Смолина. — Но в тот же день.

— А я теперь, значит, учитель, — Ксюша надула губы. — И ещё каждый вечер галочки ставить. А тетрадку так и не уберём?

— Не уберём, — сказала Смолина. — Михаил Алексеевич вернётся и сам решит, оставить её или нет. Пока я за старшую, тетрадка лежит у телефона, а запись одна.

Любовь Степановна посмотрела на тетрадку и на ноутбук, а потом вздохнула и придвинула к Ксюше стул.

— Шо ж, — сказала она. — Показывай свою кнопку, деточка.

Ксюша развернула к ней монитор. Смолина положила тетрадку в верхний ящик стойки, но ящик не задвинула, оставила его выдвинутым на ладонь, чтобы тетрадку было видно от телефона. Через пять минут Любовь Степановна уже ворчала, что в поле «вид» не помещается ничего путного, а Ксюша объясняла ей, что «рыжий наглый» в это поле писать нельзя.

* * *

Когда фонарь Максима пропал за поворотом, я вернулся в баню. Олеся пошла за мной и села на прежнее место, на лавку у двери, только кружку с остывшим чаем отставила на подоконник. Шторм лежал у неё на коленях, вытянув задние лапы, и делал вид, что спит.

Медоед проснулся. Он лежал на боку и одним глазом смотрел на меня, не поднимая головы, и, когда я протянул руку к повязке, тихо и хрипло зарычал.

— Знаю, — сказал ему я. — Я тебя тоже не звал. Лежи, посмотрю и уйду.

Повязка держалась, хотя край у неё сбился к спине и под ним немного проступило бледной сукровицы, без свежей крови. Я поправил край, подоткнул под бок полотенце и положил ладонь ему на грудь, пониже шеи. Ядро билось ровно, чуть быстрее, чем днём, а сердце стучало с ним в такт. Медоед под моей ладонью напрягся и сразу обмяк, на драку сил у него ещё не было. Он, судя по всему, это понимал.

«…трогает… опять… не больно… пусть…»

Эмпатия у него оказалась короткая и злая, как он сам.

Пуховик подошёл к полке и посмотрел на плед, который за вечер сполз медоеду на заднюю лапу. Медоед на него рыкнул. Пуховик подождал, пока тот закроет глаз, и носом подвинул плед обратно на спину.

«…сползло… опять… я поправлю… он ругается… всё равно поправлю…»

— Ассистент, — сказал я. — Видишь, Олесь? Без него я бы не справился.

— Ты завтра уходишь, — Олеся смотрела на меня.

Это был не вопрос, и я не стал делать вид, что не понял.

— На рассвете, — сказал я. — Олесь, я обещал тебе, что сегодня помогаю, а остальные дни отдыхаем. Я помню. Сегодняшний день кончился, а там, на крыльце, Жанна рассказала про Буяна, и у Тимофеевых бумага на отстрел, настоящая, с печатью. Они завтра пойдут в любом случае. Если я пойду с ними, они пойдут за мной. Если не пойду, пойдут сами, с собаками, и в первом же овраге у них начнётся стрельба по всему, что шевелится.

— Я слышала, — сказала Олеся.

Она помолчала и погладила по спине Шторма, от затылка к хвосту, а Шторм дёрнул ухом.

— Ты знаешь, что я хотела сказать, — продолжила она. — Я хотела сказать, что мы приехали на четыре дня и два из них ты проведёшь в лесу и в бане. Что ты обещал? Что у меня в телефоне таблица, где мыс, уха и спать после обеда. Я это всё хотела сказать, пока ты там с ними на крыльце разговаривал.

— И?

— И Жанна рассказала про Буяна, — Олеся пожала плечами. — Она это никому не говорила с весны, Миш. Ни сыну толком, ни соседям. А тебе сказала. Значит, ей надо, чтобы кто-то пошёл и посмотрел. Ну и иди.

Я сел рядом с ней на лавку. Шторм открыл глаза, посмотрел на меня и снова закрыл, отвернув морду к стене.

— Спасибо, — сказал я. — Олесь, таблицу я отработаю. Мыс, уха, спать после обеда, всё по твоему списку, после облавы и без леса.

— Не за что, — Олеся подняла палец. — Условие. К обеду ты здесь. К обеду, Покровский, а не к ужину, не к девяти и не «ещё немного, там интересный след». В два часа я начинаю волноваться, а в три иду….

— Не продолжай. Я всё понял. Договорились, — сказал я. — Теперь про него.

Я кивнул на медоеда. Олеся посмотрела на полку с подозрением.

— Он спит, — объяснил я. — Если проснётся и станет ворочаться, это хорошо, значит, силы есть. Близко к нему не подходи, руками не трогай, ты его не знаешь, а он тебя тем более. Следи, как он дышит. Если начнёт дышать часто и с хрипом или на повязке проступит красное, не розовое, а красное, зови Жанну, она поможет. Воду я налью ему сейчас, в миску у полки. Есть он до вечера не станет, ему и не надо. И не давай ему грызть повязку. А он попробует.

— А как я ему не дам, если я его руками не трогаю? — спросила Олеся.

— Скажешь ему строго. Как мне говоришь.

— Тебе я говорю, а ты всё равно уходишь в лес.

— Зато я потом возвращаюсь, — сказал я. — И он выкарабкается, если повязку не сгрызёт.

Олеся фыркнула, но я видел, что она все запомнила, до