Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

Волки с зимы научились обходить их облавы и будут обходить дальше, а собак Тимофеевых положат первыми. Или, что хуже, мужики кого-нибудь подстрелят в темноте и скажут, что это был волк. Они чуть не застрелили медоеда. Стрелять я не собирался. Но отпускать их в лес одних мне хотелось ещё меньше.

— Я пойду с вами, — сказал я.

Георгий хмыкнул.

— Тебе-то зачем? Ты зверей лечишь, доктор. Вот и лечи.

— Чтобы идти первым, — сказал я. — А вы пойдёте за мной.

Белобрысого в тот вечер с ними не было, а то бы он засмеялся. Тимофеев-младший посмотрел на отца. Максим посмотрел на Георгия.

— С какой это стати? — Георгий медленно выпрямился.

— С такой, что вы с зимы три раза ходили за зверем, — сказал я. — В феврале ходили, в мае и прошлой ночью. И все три раза шли не за тем. В третий раз вы его подстрелили, а он оказался чужим домашним медоедом третьего уровня, у которого шерсть на шее вытерта ошейником. Ещё час, и он бы умер у себя в яме, а вы бы потом закопали его за сараем и спокойно ждали, пока коз станет меньше. Следы вы смотрели? Раны у козы смотрели?

— Мы и так видели, что зарезана, — Георгий набычился.

— А я посмотрел, кто её зарезал и как, — сказал я. — И кто взял Буяна, и почему вашу собаку, — я кивнул Тимофееву-старшему, — пока она в вольере, её не тронут. В лесу тронут сразу. Волки собак не любят. Для них собака на чужой земле хуже человека. Если вы завтра пойдёте с собаками, собак вы не досчитаетесь. И не дай боги кто-то полезет за собакой один в чащу.

Тимофеев-старший перестал мять шапку.

— И ещё, — я посмотрел на Георгия. — Зверь, который режет коз у посёлка и с зимы обходит облавы, скорее всего, с Ядром. Раненый зверь с Ядром, это не раненый кабан. Он не ложится после двух пуль, вы это сами видели. Он уходит, а потом возвращается. Я знаю, как он устроен, где у него Ядро и что с ним бывает, когда в него попадают. Вы знаете лес. Пойдём вместе, но поведу я.

Георгий долго молчал. Он снял кепку, посмотрел в неё и надел обратно.

— А не поведёшь, так что? — спросил он.

— Тогда вы пойдёте одни, — честно сказал я. — Права у вас есть, бумага тоже. Я вам не могу ничего запретить. Я могу только пойти с вами и сделать так, чтобы все вернулись домой.

На крыльце Жанна отпустила дверь и сложила руки под фартуком.

— Веди, доктор, — сказал Георгий. — Только смотри. Уведёшь нас опять не туда, я тебе этого не забуду.

— Договорились, — сказал я. — Уведу не туда, можете меня в первый же овраг и спустить. А пока дойдём, Георгий Иваныч, делаете, как скажу.

— На рассвете у колодца, — он повернулся к Тимофеевым. — Собак не брать. Слыхали? Не брать.

Тимофеев-старший кивнул, Тимофеев-младший пожал плечами. Они вчетвером ушли, и фонарь Максима ещё долго мелькал между заборами, пока они не свернули к посёлку.

* * *

Смолина пришла в клинику в половине восьмого, за двадцать минут до Ксюши, и первым делом достала из верхнего ящика стойки тетрадку Любови Степановны.

Разбор она назначила на вечер того дня, когда Михаил уехал, и с тех пор переносила его два раза. В первый вечер Ксюша сама вбила в компьютер все двенадцать записей из тетрадки и ещё одну, которую Любовь Степановна продиктовала ей с порога, уже в пальто. Смолина тогда решила, что вопрос закрылся сам. Вчера вечером она открыла тетрадку и нашла в ней шесть новых записей, сделанных ручкой, аккуратным круглым почерком, с датами и кличками. В компьютере из этих шести были две.

Она положила тетрадку на стойку, рядом поставила раскрытый ноутбук и стала ждать.

Ксюша пришла без десяти восемь, с пакетом из пекарни, и увидела от двери тетрадку. Пакет она чуть не уронила, поймала у самого пола и выпрямилась уже с виноватым лицом.

— Это не я, — выпалила она. — Екатерина Андреевна, я всё вбила! Все тринадцать! Я ещё и ночью проверяла, мне снилось, что я Цыбульскую на вторник поставила вместо среды, я встала и проверила, она на среде!

— Я видела, — Смолина кивнула на ноутбук. — Садитесь, Ксения. Подождём Любовь Степановну.

Любовь Степановна пришла ровно в восемь, повесила пальто на свой крючок и только потом повернулась к стойке. Тетрадку она заметила сразу и сразу всё поняла.

— Ото ж, — сказала она. — Шо, судить будете?

— Разбирать, — сказала Смолина. — Садитесь, пожалуйста.

Они сели по обе стороны стойки, Ксюша у ноутбука, Любовь Степановна у тетрадки, и Смолина, оглядев их, подумала, что так в комиссиях рассаживают стороны, когда спорят две клиники. Сама она осталась стоять.

— Признак первый, — начала она. — За три дня в клинику записалось девятнадцать человек. В компьютере пятнадцать. В тетрадке все девятнадцать. Признак второй: те четверо, которых нет в компьютере, записались по телефону, и трубку каждый раз брала Любовь Степановна.

— Так телефон у меня под рукой, — Любовь Степановна положила ладонь на тетрадку. — Звонят, я пишу. Шо я, в компьютер буду тыкать, пока человек на проводе висит? Человек же ждёт, у него зверь болеет. А ручкой раз, и записала. Ручка не зависает.

— Компьютер тоже не зависает! — возмутилась Ксюша. — Ну то есть один раз завис, на той неделе, но это обновление было! А тетрадку можно потерять, залить чаем, и вообще её никто, кроме вас, не видит. Я утром открываю расписание, а там дыра, а в дыру уже человек с хорьком пришёл, и я не знаю, кто он, а он знает, что записан!

— Так спросила бы меня, — пожала плечами Любовь Степановна.

— Вас не было! Вы на обед ушли!

— Та на обед, а записано на четыре. Три часа у тебя было, деточка.

Ксюша открыла рот и закрыла. Смолина записала у себя в блокноте: «признак третий, друг друга не спрашивают».

На стойке рядом с ноутбуком стояла вазочка с ирисками, которую Любовь Степановна принесла на днях для клиентов с детьми. Пока Ксюша спорила, верхняя ириска пропала, и на её месте осталась пустая бумажка. Смолина посмотрела на вазочку. Возле вазочки стойка была чуть светлее, чем везде, и это светлое пятно медленно отползало к краю.

— Паскаль, — не поворачивая