Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

Олеся опустила Шторма к груди медоеда. Шторм упирался, растопырив лапы, и смотрел на меня круглыми глазами.

— Миш, он не искрит. Он испугался.

— Крикни на него.

— Что?

— Крикни! Как утром на развилке! Он искрит, когда ты кричишь!

Олеся вдохнула.

— Шторм! — закричала она. — А ну!

Шторм выгнул спину. По шерсти у него пошли голубые искры, и с его лап в грудь медоеда ударил короткий и сухой разряд, с треском. Я убрал руки. Тело медоеда дёрнулось.

Я положил ладонь на грудь. Сердце не билось.

— Ещё раз! — крикнул я. — Громче!

— Шторм!

Второй разряд вышел сильнее. Медоеда подбросило, Шторм зашипел и вывернулся у Олеси из рук. Я положил ладонь на грудь медоеда и почувствовал толчок, потом второй. Сердце застучало, неровно, с перебоями, а через несколько ударов выровнялось. Под сердцем, глубже, толкнулось Ядро и слабо и часто запульсировало, а потом реже, в такт сердцу.

Медоед вдохнул. Потом ещё раз.

Я сидел на мху и держал ладонь у него на груди, считая удары. Через минуту их стало шестьдесят, потом семьдесят. Пуховик лежал рядом и не двигался, только изморозь у него на усах подтаяла.

«…тёплый стал… нормальный… хорошо…»

— Он живой? — шёпотом спросила Олеся.

— Живой, — я не убирал ладонь с его груди. — Семьдесят, ровные. Посиди, мне его ещё зашить надо, это минут десять.

Олеся села рядом со мной на мох. Шторм сидел на корне ели, отвернувшись от нас, и вылизывал лапу. Когда Олеся потянулась к нему, он отодвинулся. Когда я потянулся к нему, он отодвинулся ещё дальше и посмотрел на меня через плечо с таким выражением, что я убрал руку.

Я зашил на боку рану, обработал сквозной канал и наложил повязку вокруг туловища. Повязка вышла некрасивая, зато держала.

Собак я услышал, когда завязывал последний узел.

Лай шёл со стороны ручья и приближался. Через пять минут из ельника на склон выскочили три собаки, рыжие лайки, а за ними два крупных кобеля. Собаки увидели нас, увидели медоеда у меня под рукой и остановились. Они лаяли на нас, захлёбываясь, припадая на передние лапы, но ближе пяти шагов не подходили. Пуховик поднялся. От него снова пошёл холод.

Следом из ельника вышли люди. Первым шёл Георгий с двустволкой, за ним двое Тимофеевых, отец и сын, оба с ружьями. Максим и белобрысый в оранжевой жилетке отстали и вышли на поляну последними. Георгий остановился у края поляны и поднял ружьё. Тимофеевы встали по бокам от него.

— Отойди от него, — сказал Георгий.

Я встал. Перевязанный и спящий медоед лежал у меня в ногах. Олеся встала рядом со мной, и я, не оборачиваясь, взял её за руку и отвёл себе за спину.

— Нет, — ответил я.

— Отойди, говорю. Это наш зверь. Мы его три раза обкладывали.

— Георгий Иваныч, опустите ружьё, пожалуйста, — сказал я. — За вами стоит Максим, и если вы сейчас выстрелите, вы попадёте в меня или в барса, а пуля пойдёт дальше. Мне это не нравится, а вам потом понравится ещё меньше.

Георгий ружьё не опустил.

— Это не ваш зверь, — сказал я. — И не лесной. Это медоед, он из Африки. Вот, смотрите, — я поднял руку с браслетом и снова вывел окно. — Класс «пет». Домашний. У него на шее след от ошейника, его кто-то держал, а потом здесь выбросил. Ядро третьего уровня, документов нет. Такого зверя положено обследовать и оформлять, а не закапывать за сараем.

— Чего?

— Я фамтех, — сказал я. — У меня клиника в Петербурге, лицензированная. Я забираю этого зверя под свою ответственность для обследования. Он раненый, неопознанный, без хозяина. Если он окажется опасен, я его сам заберу в город, и отвечать за него буду я, по закону и лично. Акт я составлю и вам дам расписаться, всем, кто захочет.

Тимофеевы переглянулись. Младший опустил ружьё первым, посмотрел на отца. Отец опустил своё следом. Максим за их спинами стоял, разинув рот, и смотрел то на медоеда, то на Пуховика.

— Я ж говорил, с собаку, — выдохнул он. — Под ёлкой у ручья, где выворотень. Я ж говорил, а вы…

Георгий на него не обернулся, и Максим замолчал сам, без матери.

— Медоед, — повторил белобрысый. — Это чё, барсук такой?

— Почти, — усмехнулся я. — Только злее.

Георгий долго смотрел на меня поверх стволов. Потом медленно опустил двустволку и переломил её на сгибе локтя.

— Под твою ответственность, — процедил он. — Ладно. Забирай своего чёрта. Мне с ним возиться нечего.

Он подошёл к яме, наклонился и заглянул под корни. Потом сунул руку внутрь и вытащил камуфляжную кепку с длинным козырьком. Он повертел её, отряхнул о колено и надел.

— Моя кепка, — удивился он. — С февраля ищу.

— Чёрт и утащил, — хмыкнул белобрысый. — Хозяйственный.

Георгий поправил козырёк и ничего ему не ответил.

Я снял куртку, завернул в неё медоеда вместе с повязкой и поднял его на руки. Весил он килограммов пятнадцать, и всё это, похоже, приходилось на кости и на шкуру.

— Жанна вас пустит? — спросил Георгий, глядя на свёрток. — С этим?

— Спрошу, — я пожал плечами. — В машину его нельзя, на вашей дороге у него швы разойдутся раньше, чем мы доедем до асфальта. А в доме он всех перекусает, как проснётся. Что-нибудь найдём.

Георгий хмыкнул и, махнув рукой своим, первым пошёл обратно к ручью.

* * *

Жанна встретила нас у калитки. Она посмотрела на свёрток у меня на руках, на разорванный рюкзак у Олеси на плече и на Пуховика, который шёл за мной без поводка, ровно у ноги, и не отходил ни на шаг. Про поводок она ничего не сказала.

— Можно его к вам? — спросил я. — На пару дней. Он раненый, его нельзя в машину, а в доме он…

— В баню несите, — перебила Жанна. — Там тепло ещё со вчера. Одеяла старые в предбаннике, на полке, берите какие хотите.

Она открыла мне дверь бани и подержала её, пока я проносил медоеда. На свёрток она больше не смотрела.

К девяти я ушёл звонить к калитке.

Полоска там ловилась, как вчера, если держать телефон над головой и стоять на одной ноге у столба. Олеся сидела на крыльце в Жаннином ватнике и смотрела на меня с часами в руке. Шторм лежал у неё на коленях, отвернувшись к стене. С тех пор как мы вернулись из леса, он не шел ко мне на руки.

Смолина взяла трубку после второго гудка.

— Михаил Алексеевич.

— Добрый вечер, Екатерина Андреевна. Как вы