Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

Пуховик тем временем лёг у полки, прямо под медоедом, и положил морду на лапы. Плед он, видимо, решил охранять снизу.

— А Пуховика возьмёшь? — спросила Олеся.

— Возьму. Он единственный, кто знает, куда идти.

— А Шторма не бери.

— И не собирался, — я посмотрел на леопардёнка, который упорно разглядывал стену.

Олеся прижала к себе Шторма, и тот не стал вырываться.

— Я соберу тебе бутерброды, — сказала она. — Сама. Ты про бутерброды молчи, а то я помню, что обещала.

Я молча кивнул и пошёл наливать медоеду воду.

* * *

Саня появился в одиннадцать, между двумя приёмами, с блокнотом в одной руке и с рулеткой в другой. Рулетку он, судя по всему, не выпускал со вчерашнего дня.

— Екатерина Андреевна, я всё замерил, — объявил он с порога ординаторской. — Три перегородки, две двери, коридор метр двадцать остаётся, как по нормам. Я в интернете смотрел, метр двадцать, чтобы с каталкой проехать. У нас каталки нет, но вдруг будет. Профиль у меня есть, сетку я сегодня сам привезу, рабицу, кореш по себестоимости отдаёт. Перфоратор в чемоданчике, чемоданчик закрыт, я его не открывал. Ни разу, — он положил руку на сердце. — Можно сверлить?

Смолина подняла голову от журнала.

— Давид Маркович не согласовал, — сказала она.

— Так позвоните ему, — Саня раскрыл блокнот и показал ей страницу. — Вот. «Перегородки, делаю». Вы мне сказали мерить, я померил. Следующий пункт, согласовать. Это вы. А потом опять я.

На странице под «перегородки — делаю» было написано «потом = можно» и два раза подчёркнуто. Смолина посмотрела на эту строчку, потом на Саню. Саня смотрел на неё с такой честной надеждой, что спорить с ним дальше было бы жестоко и, что важнее, долго. До следующего приёма оставалось двенадцать минут.

Она взяла телефон и набрала Гольдмана.

— Екатерина Андреевна! — ответив после первого гудка, обрадовался Гольдман. — Какая приятная неожиданность среди недели, и, скажем так, совершенно мной не заслуженная. Чем обязан?

— Давид Маркович, перегородки на втором этаже, — сказала Смолина. — Четвёртый список, пункт шесть. Нужно ваше согласие, чтобы начать.

— Ах, перегородки, — в трубке что-то звякнуло. — Я как раз хотел спросить, когда же вы до них доберётесь. Конечно, согласую. Делайте. Только позвольте мне, раз уж вы позвонили, кое-что дописать в ваш список, а то я в прошлый раз постеснялся. Двери в боксы, мне кажется, лучше со стеклом, на уровне глаз, чтобы ваш дежурный мог посмотреть на стариков, не открывая и не тревожа. Пожилой зверь, как и пожилой человек, не любит, когда к нему входят без стука, вы не находите?

— Записала, — сказала она. — Стекло в двери, раковина, полочка. Счёт пришлю отдельно.

— Присылайте, присылайте, — Гольдман, судя по голосу, улыбался. — И, Екатерина Андреевна, передайте, пожалуйста, вашему энергичному молодому человеку, что сверлить можно с десяти до семи.

Она положила трубку и посмотрела на Саню. Саня всё слышал, потому что стоял в метре от неё и не дышал.

— Можно, — сказала Смолина. — С десяти до семи. Двери со стеклом, раковина и полочка.

— Полочка — это я за пять минут, — Саня уже записывал. — Раковину Толян знает где взять, у него тёща… Всё, молчу. Екатерина Андреевна, вы не пожалеете.

Он вылетел из ординаторской, и через секунду с лестницы донёсся грохот чемоданчика о ступеньку. Смолина открыла четвёртый список и дописала в конец три пункта. Список стал длиннее пятого, Саниного, на один пункт, и это её почему-то успокоило.

До приёма ещё оставалось восемь минут. Смолина подошла к изолятору. Шнурок сидел за поилкой, на своём месте, и смотрел на неё, подняв одно ухо. Миска у него была пустая, вылизанная, поилка полная. По журналу у Шнурка шла вторая ступень снятия подпитки, и держал он её ровно. Потом она поднялась на второй этаж.

Там было тихо. Перфоратор в закрытом чемоданчике стоял у окна, а меловые прямоугольники, которые Саня вчера начертил на полу, кое-где уже стёрлись подошвами. Пластиковый чайник стоял на подоконнике рядом со своей подставкой. Ветшев в дальнем боксе кормил лису: поставил перед ней миску и стоял у двери спиной к ней, а в левой руке у него был лист с часами и граммами, тот самый, по которому он кормил всех девятерых.

Феликс сидел на перилах лестницы и смотрел на Смолину. Он ничего не сказал, когда она поднялась, только повернул за ней голову и проводил её взглядом.

— Илья, — сказала она. — Можно вас на минуту?

Ветшев вышел из бокса, вытирая руки о свитер.

— Если ровно минуту, — буркнул он. — Лиса при мне не ест, а уйду, остынет.

— Я давно хотела спросить, — Смолина кивнула вниз, на лестницу. — Откуда вы знаете Шнурка? Михаил Алексеевич говорил, что Шнурок был ваш, ещё по залу. Вы его знали раньше.

Ветшев посмотрел на лестницу, туда, где внизу был изолятор.

— По прошлому месту, — Ветшев всё смотрел на лестницу. — Потом.

— Илья…

— Потом, — Ветшев махнул рукой и взял со стола следующую миску. — У меня старики по листу. Енот в одиннадцать двадцать. Он, если опоздать, обижается, а потом назло не ест два дня.

Он ушёл в соседний бокс, и Смолина услышала, как он ворчит на енота, что тот опять перевернул поилку. Феликс переступил на перилах с лапы на лапу и тоже промолчал.

Смолина спустилась в ординаторскую, открыла журнал на сегодняшней странице и под записью о Шнурке, «держит вторую ступень», мелко написала: «Ветшев знает Ш. по прошлому месту. Спросить ещё раз». Подумав, она поставила рядом звёздочку. Звёздочками в её журнале отмечались вопросы, на которые она собиралась получить ответ, даже если для этого придётся долго ждать.

* * *

К колодцу я пришёл в начале шестого, когда над озером только начало сереть. Олеся в куртке поверх ночной рубашки проводила меня до калитки и сунула в порванный рюкзак с бутербродами, завёрнутые в фольгу. Про бутерброды я ничего не сказал. Олеся посмотрела на меня, увидела, что я ничего не говорю, и довольная ушла в дом.

Пуховик шёл рядом на поводке и всю дорогу до колодца тянул к лесу. Он не рвался, просто держал поводок натянутым, а когда я его одёргивал, оглядывался на меня с укоризной и снова тянул.

«…туда… они туда… пошли уже… пошли…»

Мужики уже стояли у колодца. Георгий с двустволкой, переломленной на локте, Максим в куртке, из кармана которой торчала пачка патронов, белобрысый, позёвывая, с ружьём за плечом. Тимофеевы стояли чуть