Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

Пуховик сел и отвернулся от собак к лесу. У него с носа слетела снежинка и растаяла.

— Доброе утро, — я посмотрел на Тимофеева-старшего. — Собаки остаются дома.

Тимофеев-старший посмотрел на Георгия. Георгий посмотрел на меня.

— Я им сказал, — буркнул он. — Не слушают.

— Собака в лесу полезная, — зевнув, сказал белобрысый. — Без собаки как ты след возьмёшь? Носом?

— У меня есть нос, — я кивнул на Пуховика. — Он вчера вывел меня к медоеду через весь лес, по крови, за сорок минут. И он волков не боится, а волки его, похоже, тоже не боятся, это я ещё посмотрю, хорошо это или плохо. А ваши собаки, добыча для волков. Буяна они взяли с цепи, ночью, у дома. Это была большая собака, и на цепи она была на своей земле. Там, в лесу, их земля. Если ваши собаки вырвутся вперёд, вы найдёте их вот так же, как козу, а потом полезете за ними в чащу по одному, и мне придётся зашивать уже вас. Я этого не хочу. У меня в рюкзаке всего два пакета шовного материала.

Тимофеев-младший хмыкнул. Тимофеев-старший постоял, потом молча отцепил сворку, взял обеих собак за ошейники и повёл их через дорогу к дому. Кобель упирался, оглядываясь на Пуховика, и лаял, пока за ним не закрылась калитка. Тимофеев-младший остался у колодца и с обидой стал смотреть в землю.

— Дальше, — сказал я, когда Тимофеев-старший вернулся. — Идём вместе, кучей. Я с Пуховиком первый, Георгий Иваныч за мной, остальные за ним. Никто не отходит в сторону, даже по нужде, даже на пять шагов. Если кому-то что-то показалось, он говорит мне, а не стреляет. Стреляем только по моему слову.

— Это ещё почему? — Максим шагнул вперёд. — А если он на меня кинется? Я что, ждать буду, пока вы скажете?

— Не кинется, если сами к нему не полезете, — сказал я. — Я о том, что стрелять вслепую, в кусты, на шорох, в зверя с Ядром нельзя. Раненый зверь с Ядром не ложится. Вы позапрошлой ночью сами видели: в медоеде сидели две пули, а он ушёл за километр, забился в нору и дожил в ней до утра. Ядро держит его на ногах, пока может. Оно гонит кровь, сжимает сосуды вокруг раны, разгоняет сердце, и зверь, у которого по всем правилам должен быть шок, бежит и дерётся. А потом Ядро перегревается, срывается, и зверь падает. Но падает он не там, где вы в него попали, а там, где вы его не ждёте. Иногда у вас за спиной. Волк с Ядром, раненый в кустах, вернётся к вам ночью. Вы этого хотите?

Максим промолчал. Белобрысый перестал зевать.

— Лекция, — сказал Георгий. — Ладно, доктор, я понял. По твоему слову.

— И ещё, — я посмотрел на Максима. — Вы рядом со мной не идёте. Вы идёте за Георгием Иванычем.

— Почему это? — вспыхнул Максим. — Я их видел! Я один из всех их видел, на просеке, я знаю, где…

— Потому что вы их видели, — сказал я. — И потому что это ваш Буян. Вы первым и выстрелите.

Максим открыл рот и закрыл. Георгий взял его за рукав и без всякого усилия поставил у себя за спиной. Максим остался там, но до самого леса, смотрел на меня исподлобья, с обидой.

Я подтянул лямку рюкзака, проверил на ощупь, на месте ли укладка с зажимами, и отпустил на всю длину поводок.

— Пошли, — сказал я Пуховику.

Пуховик понюхал воздух, повернул морду к лесу и пошёл по тропе от колодца, той самой, по которой мы вчера утром шли за медоедом. Я пошёл за ним. Сзади захрустело под ботинками, кто-то щёлкнул замком ружья.

— Не щёлкай, — вполголоса бросил Георгий.

* * *

После обеда очередь на приём схлынула, и Денисов принёс Смолиной кофе. Он поставил кружку на край стола, рядом с журналом, ручкой к ней, и не ушёл.

— Спасибо, Кирилл, — не поднимая головы, сказала Смолина.

— Екатерина Андреевна, — Денисов потёр шею. — Я хотел спросить. Вечером. Я, в общем, мог бы опять остаться, если вам нужно. Там журнал стариков за три дня надо свести, и Саня с перегородками, он же с десяти до семи, а потом мусор, и вообще… Если вам, конечно, нужно. Если не нужно, я пойду, у меня дома тоже есть чем заняться. Холодильник вот надо разморозить.

Смолина посмотрела на него. Денисов стоял, держась одной рукой за спинку стула, и смотрел на кружку.

— Холодильник подождёт? — спросила она.

— Он у меня полгода ждёт, — признался Денисов. — Подождёт.

— Тогда оставайтесь.

Денисов кивнул и вышел, а на пороге задел плечом косяк и сделал вид, что так и собирался. Смолина взяла кружку. Кофе был такой, какой она пила, без сахара и с молоком, налитым на треть, хотя она ни разу ему об этом не говорила.

Она допила его, взяла журнал и пошла наверх, сводить листы кормления, пока Ветшев не начал вечерний обход.

На лестнице, на седьмой ступеньке, она остановилась, потому что сверху, с площадки, донёсся голос Феликса.

— … от имени командования, — скрипуче чеканил Феликс. — Выношу на повестку вопрос, отложенный в день вашего прибытия. Вопрос первый: ваше прибытие. Командование вас приняло. Вопрос второй: чайник.

— Греет, — отозвался Ветшев. — Ты это хотел услышать, сыч? Греет, и спасибо тебе.

Смолина видела снизу только край площадки, ботинки Ветшева и кончик Феликсова хвоста, свисавший с перил. Нюши видно не было, но она, судя по шороху, сидела где-то рядом, у стены.

— Командование благодарности не принимает, — отрезал Феликс. — Благодарность, гражданин лаборант, понятие классово чуждое. Командование принимает к сведению, что чайник используется по назначению.

— Ещё как, — Ветшев, судя по звуку, поставил что-то на подоконник. — Шесть раз за ночь. Я теперь вниз не хожу, сыч. Колени мне спасибо сказали, а я тебе говорю. Ты, когда у меня жил, только орать умел. Ночь напролёт, пока не накроешь. Я думал, из тебя ничего путного не выйдет.

Наверху помолчали.

— Командование было молодо и не имело политической подготовки, — ответил Феликс другим голосом, ниже и тише. — Это было до революции.

Смолина на седьмой ступеньке перестала дышать. Про то, что Феликс когда-то жил у Ветшева, она догадывалась с того дня, как Ветшев назвал его сычом, но догадываться и слышать было не одно и то же.