Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

— Так он что, воровал их? — Максим уставился на борозды. — Зачем ему капканы? Он же их не ест.

— Он их снимал, — сказал я. — Это его тропа. Он здесь ходил каждую ночь, вот следы когтей, видите, длинные, как у него. А раз он здесь ходил, то и капканы ему здесь мешали. Медоед не обходит то, что ему мешает, у них характер другой. Он его выкапывает и уносит. А теперь смотрите, куда идёт его тропа.

Они посмотрели. Тропа медоеда шла поверх волчьей, по тем же камням, по той же стёжке, туда же, вверх по ручью.

— Он ходил за волками, — сказал я. — Он их гонял от посёлка. Вы его с зимы ловили, а он у вас коз сторожил.

Георгий долго смотрел на борозды. Потом нагнулся, взялся за цепь капкана и, упершись ногой в корень, сорвал проволоку. Он поднял капкан, ткнул в его тарелку палкой, и дуги щёлкнули с таким звуком, что Пуховик отскочил.

— Забирай, — Георгий сунул капкан Максиму. — Домой понесёшь.

Максим взял капкан и ничего не сказал.

Пуховик тем временем снова ушёл вперёд по тропе, на всю длину поводка. Я пошёл за ним. Метров через сто тропа вывела на край оврага. Пуховик остановился на самом краю, расставив лапы, и шерсть у него на загривке поднялась дыбом.

«…наглые… не боятся… там они… все там…»

Он опустил голову и низко и долго зарычал, и от его лап по мху пошла белая изморозь.

Я подошёл к краю и посмотрел вниз.

Овраг был неглубокий, метра три, с пологим дальним склоном и крутым ближним, и по дну его тёк тот же ручей, разливаясь в мелкую заводь среди камней. На дальнем склоне, под вывороченной сосной, корни которой торчали над ямой, лежала волчица.

Она лежала на боку, вытянув передние лапы. Правая лапа у неё была короче левой, с голой, без шерсти, розовой культёй на месте двух средних пальцев. Бок у неё был впалый, рёбра можно было пересчитать отсюда, сверху. Она подняла голову, когда Пуховик зарычал, и посмотрела на нас, но встать не попыталась.

Над ней стояли трое.

Они были молодые, это было видно по тому, какие у них длинные, нескладные ноги и как неуверенно они держали хвосты, то поднимая их, то опуская. Шерсть у них была серая, с тёмными, почти чёрными кончиками на загривке, а морды острые и худые. Самый крупный стоял впереди, ближе к ручью, и смотрел желтыми глазами прямо на меня. Двое других держались по обе стороны от волчицы, вплотную, касаясь её боками.

Бежать никто из троих не стал. Людей они видели и слышали Пуховика, а всё равно стояли над ней, и самый крупный поднял верхнюю губу и показал зубы.

«…наглые… не уходят… почему не уходят… я большой… я холодный…»

Сзади щёлкнули замки. Я обернулся. Георгий поднял двустволку и упёр приклад в плечо, Тимофеевы встали по обе стороны от него и тоже подняли ружья, белобрысый сдёрнул ружьё с плеча. Максим вышел из-за спины Георгия на шаг вперёд, к самому краю, и навёл ствол на крупного. Губы у него побелели.

— Это за Буяна, — сказал он сквозь зубы.

— Не стрелять, — сказал я. — Стоять.

— Доктор, их четверо, — не опуская ружья тихо сказал Георгий. — Они не уходят. Ты сам сказал, раненый вернётся. Вот они, все тут. Второго раза не будет.

Крупный волк внизу зарычал. Двое других пригнули головы к земле. Волчица попробовала подняться на передние лапы, ступила на правую и коротко взвизгнув, упала обратно на бок.

Я поднял левую руку и навёл браслет на крупного.

Голографическое окно развернулось над запястьем, как обычно, бледно-голубое, с привычной сеткой полей. Я прочитал первую строку. Потом прочитал её второй раз, потому что подумал, что ошибся. Следом прочитал вторую строку и третью. Брови у меня поползли вверх да там и остались. Я перевёл браслет на волчицу и посмотрел её окно. Потом на одного из молодых, того, что стоял слева.

Всё сходилось. Браслет не ошибался, а если и ошибался, то одинаково на всех четверых.

— Доктор? — позвал Георгий. — Ты чего там?

Я опустил руку, и окно погасло. Больше я на него не смотрел.

Ближний склон оврага был крутой, но не отвесный. Я спустился по нему на три шага вниз, придерживаясь за корни. Пуховик спрыгнул за мной и встал у моих ног, лицом к волкам, расставив лапы. От него по камням и по воде у берега пошла изморозь.

Я развернулся спиной к волкам.

Позади меня, метрах в десяти, рычал крупный, а передо мной, на краю оврага, стояли пятеро мужиков. Пять стволов смотрели теперь прямо на меня, потому что я стоял ровно между ними и стаей. Максим держал ружьё у плеча, и ствол у него дрожал.

— Доктор, отойди, — сказал Георгий. — Отойди, говорю. Ты что творишь?

— Опустите ружья, — сказал я. — Все. Георгий Иваныч, вы обещали, что по моему слову. Вот моё слово.

— Ты нас сюда привёл, чтобы что? — Максим не опускал ствол. — Чтобы их тут пожалеть?

У меня за спиной затих рык. Я слышал, как волки часто и хрипло дышат, и как волчица скребёт когтями по камню. Пуховик у моих ног прижался ко мне боком и не сводил с них глаз.

«…я здесь… я держу… они не пойдут… я холодный…»

Я посмотрел на Георгия, а потом на Максима. Стволы смотрели на меня. Я ничего не стал объяснять.

— Разворачиваемся, — сказал я. — Убивать их вы не будете.

Ружья никто не опустил. Максим держал ствол на уровне моей груди, Георгий чуть ниже, а Тимофеевы смотрели поверх моей головы на крупного волка, и это меня волновало больше всего.

— Доктор, — Георгий говорил тихо, не сводя с меня мушки. — Я тебя по-хорошему прошу. Ты сам вчера нам про стаю всё растолковал. Про коз, зубы, и про то, как они кусают. Мы тебе поверили. Мы за тобой сюда пришли. А теперь ты встал и закрываешь их собой. Объясни, я хоть пойму, за что ты мне утро портишь.

Объяснять я ничего не собирался, но и стоять молча под пятью стволами было глупо. Мужики с ружьями плохо переносят тишину. Георгий сам рассказывал, как на прошлой облаве всадил