Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

— Месяц, — сказала хозяйка. — Может, чуть больше. Раньше редко, а теперь по нескольку раз в день. И ночью. Он ночью меня будит. Я думала, простыл, мы окно открывали. Купила витамины в зоомагазине, там продавец сказал, от простуды. Не помогло. Его зовут Кеша. Ну, то есть, я знаю, что всех зовут Кеша, но он правда Кеша, это бабушка назвала, у неё в детстве тоже был Кеша.

— Ест?

— Ест. Хорошо ест. Орехи грызёт, яблоко. Разговаривает, ругается, когда я ухожу. Только кашляет. Я в интернете прочитала, у них аспергиллёз бывает, это правда? Это же грибок, это же не лечится?

— Лечится, — отрезала Смолина. — И я пока не вижу у него аспергиллёза.

Попугай отвлёкся от пуговицы, вытянул шею и снова закашлялся. Ксюша перехватила его поудобнее. Смолина опять приложила стетоскоп, теперь прямо во время приступа, и слушала, пока не стих кашель.

Дыхание было чистое. Попугай кашлял, сгибался, хрипел, краснел вокруг глаз, а в мешках у него было тихо и сухо, как у здоровой птицы, которая просто сидит на жёрдочке.

Смолина выпрямилась. Такого она тоже ни разу не видела, и на одну короткую минуту ей стало до неприличия интересно, как бывало в институте над редким препаратом.

— Какая артикуляция, — пробормотала она.

— Что? — испуганно переспросила хозяйка.

— Ничего, — Смолина повернулась к ней. — Ваш Кеша не простужен. Лёгкие и мешки я слышу хорошо, они чистые. Это ещё ничего не значит, поэтому сегодня мы его посмотрим как следует: возьмём кровь, мазок из клюва и сделаем модель Ядра. Оставить его у нас на пару часов сможете?

Хозяйка, не отнимая ладони ото рта, закивала.

— Ксения, оформи. Карточку заведи сразу в компьютере, — добавила Смолина и, подумав, уточнила: — Любовь Степановна пусть не беспокоится, я сама потом проверю.

Ксюша кивнула и, перекладывая Кешу обратно в переноску, задела локтем лоток с бинтами. Лоток съехал со стола, Смолина поймала его, не глядя, и поставила на место. Кеша в переноске щёлкнул клювом и сказал вполне отчётливо, бабушкиным голосом:

— Ох, боги.

Хозяйка покраснела.

— Это он от бабушки, — она смутилась ещё больше. — Он всё за ней повторяет.

Смолина отметила это и пошла звать Денисова.

* * *

— Не знаю, — сказал я честно. — Я фамтех, Георгий Иваныч, а не судья. Знаю, что дают, и что охотбилет потом не вернёшь. А сколько, это вам в районе скажут, если до района дойдёт.

— Если дойдёт, — медленно сказал Максим.

Я посмотрел на него и понял, что сказал лишнее.

Максим стоял на самом краю, на шаг впереди остальных, и ствол у него больше не дрожал. Губы у него до сих пор были белые, но лицо стало спокойное и даже какое-то деловое: задачка у него решилась, и он сам удивился, до чего она простая.

— Мужики, — не оборачиваясь, сказал он. — А кто узнает-то? Овраг глухой, до посёлка три километра. Кончим их тут, всех четверых, закопаем, как Тимофеев зимой. И всё. Никакого реестра. Волков не было, и мы их не видели. Доктор, ты ж никому не скажешь? Ты ж у нас в гостях.

Тимофеев-младший отвёл глаза. Белобрысый посмотрел на Георгия, а Георгий ничего не ответил. Это молчание мне понравилось меньше всего, что я слышал за утро. Тимофеев-старший так и стоял с опущенным ружьём и смотрел на молодых, будто ничего не слышал.

— Максим, — я повернулся к нему. — Опустите ружьё.

— Ты отойди, доктор, — он шагнул с края вниз, на склон, на один шаг, потом на второй, чтобы взять крупного не через меня, а сбоку. Склон под ним осыпался, из-под сапог покатились камешки. Теперь он стоял почти рядом со мной, на расстоянии вытянутой руки, и целился мне за плечо. — Отойди, говорю. Это за Буяна.

Палец у него лёг на спуск.

Я ударил снизу ладонью по цевью, и ружьё грохнуло уже в небо. Грохнуло так, что у меня заложило правое ухо. Над оврагом с ёлки посыпалась хвоя и сухие ветки, где-то в стороне взлетела сорока и заругалась на весь лес.

Сзади зарычали.

Обернуться я не успел. Крупный молодой метнулся мимо волчицы через ручей, вверх по склону, на Максима, на того, кто стрелял, и шёл он прямо через меня, потому что я стоял у него на дороге. Я видел только серое пятно и жёлтые глаза, и у меня в руке был чужой ствол, а другой рукой я держал поводок.

Пуховик выдохнул.

От его лап по камням и по воде между мной и волком хлестнула белая полоса. Камни на склоне покрылись толстым скользким инеем. Волк влетел передними лапами в этот иней, его развернуло боком, задние лапы поехали, и он остановился в метре от моих колен, присев и упираясь, с поднятой верхней губой. Из пасти у него шёл пар.

Мы смотрели друг на друга. Волк рычал, но вперёд не шёл, лапы у него стояли на льду: он не понимал, как по этому льду идти дальше. Пуховик стоял у моих ног, опустив голову, и тоже низко и долго рычал.

«…нельзя… моё… мой человек… не пущу… холодно тебе… уходи…»

Я так и держал ствол Максима задранным вверх, в ёлку. Максим тянул ружьё на себя, а я не отпускал. Пальцы у меня на цевье побелели. Ружьё было двуствольное, второй ствол у него был ещё заряжен, и я это помнил очень хорошо.

— Отпусти, — прошипел Максим.

— Не отпущу, — сказал я. — Вы мне скажете, кого вы собирались закапывать, Максим. Четверых волков или ещё и меня? Потому что я отсюда не уйду, а свидетель я неудобный, я разговорчивый.

Максим дёрнул ружьё ещё раз и перестал.

Волк на льду попятился задом, не сводя с меня глаз. Потом он развернулся, перемахнул ручей и встал над волчицей, как стоял, широко расставив лапы и закрывая её собой. Двое других так и не двинулись с места.

Я выдохнул и посмотрел наверх, на остальных.

— Георгий Иваныч, — сказал я. — Вы меня послушайте сейчас, ладно? Один раз, а потом сами решайте. Про зиму я вам ничего обещать не могу. Что будет Тимофееву за двух январских, я не знаю, и врать не стану, что обойдётся. Может, обойдётся. Он стрелял у себя во дворе, ночью, без браслета, по зверю, который пришёл к его козам, не зная, кто это. Может, не обойдётся. Не знаю. А вот что будет за этих, — я кивнул назад, на овраг, — знаю точно. Вы теперь все знаете, кто они. Я вам показал. Белобрысый вон даже губами