Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

— Ладно, — вздохнул я. — Смотрите сами. Только не дёргайтесь, я подниму руку.

Я медленно поднял левую руку, навёл браслет за спину, на волчицу, и развернул запястье экраном к ним. Окно повисло над рукой бледно-голубым прямоугольником. С края оврага его было видно не хуже, чем мне.

[Вид: Волк сумеречный — Класс: Ферал — Ядро: Уровень 2 — Эфир: теневой — Статус: охранный вид, Охранный реестр — Состояние: истощение, перегрев Ядра]

Георгий прищурился. Белобрысый вытянул шею, у него зашевелились губы. Тимофеев-младший прочитал раньше всех и коротко присвистнул.

— Сумеречный, — сказал я. — У всех четверых одно и то же, я на троих смотрел. Это охранный вид, мужики. Он в Охранном реестре. Таких по всей области, может, десяток стай, а может, уже меньше.

— И чего? — Максим сморщился. — Волк и волк. Хоть сумеречный, хоть какой. Коз они резали? Резали. Буяна взяли? Взяли.

— А то, — я опустил руку, и окно погасло. — Что у Тимофеева-старшего в кармане разрешение на опасных фералов. Я его вчера читал, хорошая бумага, с печатью. Только охранный вид под эту бумагу не попадает. Ни под какую не попадает. За него дают срок, а охотбилет сразу отбирают, на месте, и обратно уже не выдают.

Стволы чуть качнулись: мужики перестали целиться и начали думать.

Пуховик у моих ног тихо фыркнул. Он стоял, расставив лапы, и холодил перед собой камни. От его дыхания у берега над водой поднимался пар. Трое за моей спиной его прекрасно видели и чуяли, а уходить всё равно не собирались.

«…не боятся… меня не боятся… я барс… я большой… почему не боятся…»

Голос у него был обиженный до глубины души. Я положил руку ему на загривок, чтобы он не вздумал доказывать, какой он большой.

Первым понял Тимофеев-старший. Я видел, как это случилось: он перевёл взгляд с моей руки на волчицу, потом на молодых, и по-моему, сам этого не заметив, опустил ружьё стволом в мох. Лицо у него посерело.

— Зимой, — сказал он. Голос у него оказался хрипловатый и неожиданно высокий для такого здоровенного мужика, и я сообразил, что за всё время ни разу его не слышал. — Зимой приходили двое, к моему двору, к козам. Здоровые, серые, на загривке чёрное. Ночью пришли, я их из сарая положил, обоих.

Георгий медленно повернул к нему голову.

— Ты чего несёшь?

— Того и несу, — Тимофеев-старший смотрел в мох. — В январе. Я думал, волки и волки. Закопал за огородом. Никому не сказал, чтоб не болтали. Я с ними до утра провозился, земля мёрзлая.

Белобрысый присвистнул, уже не так весело, как младший. Тимофеев-младший уставился на отца так, будто видел его в первый раз. Похоже, и он ничего не знал.

Я посмотрел на молодых. Ноги у них были длинные и нескладные, а хвосты они до сих пор не научились держать. Прошлогодние. Зимой им было месяцев семь, может, восемь. Взрослые ушли к посёлку за едой и не вернулись. С тех пор эти четверо жили сами, как умели. А умели они плохо. Отсюда и козы, которых неумело грызли, по многу раз, и бросали на полдороге, отсюда и Буян на цепи, потому что цепная собака не убегает.

Картина сложилась целиком, и легче мне от этого не стало.

— Это их родители были, — тихо проговорил я. — Ваши двое.

Тимофеев-старший ничего не ответил. Он стоял, опустив ружьё, и смотрел на трёх молодых над волчицей.

Остальные свои ружья держали по-прежнему. Только теперь целились они уже не в меня и не в волков, а куда-то в промежуток. По лицам было видно, что каждый сейчас прикидывает, что ему самому будет за то, что он здесь стоит.

— Доктор, — Георгий облизнул губы. — А сколько дают? За охранного?

* * *

Внизу, у последней ступеньки, Смолина остановилась и посмотрела наверх. Про Шнурка она так и не переспросила. Утром Ветшев ответил ей «по прошлому месту, потом», и с тех пор это «потом» висело у неё в журнале на полях со звёздочкой. Сейчас Ветшев был наверху один, если не считать Феликса, который, конечно, считался, и Нюши у стены. Подняться обратно, встать в дверях и спросить при всех было бы проще всего.

Она уже взялась за перила, когда из приёмной закричала Ксюша:

— Екатерина Андреевна! Екатерина Андреевна, скорее, он синеет!

Смолина сунула журнал под мышку и пошла на голос.

В приёмной у стойки стояла молодая женщина в пуховике нараспашку, с переноской в обеих руках, и переноска ходила ходуном. Из переноски нёсся сухой, лающий кашель, с таким надрывом, что женщина сама морщилась на каждом приступе. Ксюша выскочила из-за стойки и уже держала дверь в процедурную.

— Сюда, сюда, ставьте на стол, — тараторила она. — Не бойтесь, у нас тут все кашляют, ой, то есть не все, то есть вы не думайте…

— Ксения, — оборвала её Смолина. — Дверцу.

Ксюша открыла дверцу переноски, и на стол, цепляясь клювом за решётку, выбрался серый попугай с красным хвостом. Жако, взрослый, крупный, перо гладкое, ухоженное, кольцо на лапе. Он сделал два шага по столу, растопырил крылья, раскрыл клюв и закашлялся снова.

Кашлял он страшно. Птиц на столе у Смолиной перебывало много, но такого кашля она ни разу не слышала. Попугай сгибался пополам, втягивал голову, хрипел. В паузах между приступами было слышно, как у него что-то сипит и свистит. Голая белая кожа вокруг глаз у него покраснела. Хозяйка зажала рот ладонью.

— Держите его, — Смолина уже мыла руки. — Ксения, полотенце. Аккуратно, со спины, крылья к телу.

Ксюша взяла попугая полотенцем так ловко, будто всю жизнь только этим и занималась. Попугай у неё в руках даже перестал вырываться. Смолина приложила к его спине детский стетоскоп с маленькой головкой и стала слушать.

Приступ кончился так же резко, как начался. Попугай вздохнул, щёлкнул клювом и, вывернув голову, одним глазом внимательно посмотрел на Смолину.

Она прослушала его справа и слева, потом, по очереди, воздушные мешки, сверху вниз. Дыхание было частое, как у всех птиц, и совершенно спокойное. Свиста и сипа, которые она только что слышала с другого конца стола, в груди у попугая не было.

Она сняла стетоскоп и, посветив фонариком, заглянула попугаю в клюв. Хоаны оказались чистые, без налёта, язык розовый. Зоб под пальцами был пустой и мягкий, ноздри сухие. Глаза у попугая блестели ясно. Смотрел он теперь на пуговицу у неё на халате. Потянулся к пуговице клювом, примерился и попробовал её открутить.

— Сколько это продолжается? — спросила