Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

Наверху стало тихо. Сорока где-то в стороне ещё ругалась, но уже без прежнего задора.

Георгий постоял, потом опустил двустволку, переломил её и вынул патроны. Патроны он сунул в карман плаща и застегнул его на молниию.

— Всё, — буркнул он. — Отбой. Ружья на плечо.

Белобрысый опустил ружьё сразу, с облегчением, будто держать его ему давно надоело. Тимофеев-младший помедлил, глядя на отца, и тоже опустил. Когда я отпустил ружьё Максима, он отступил наверх, на край, держа его стволом в землю, и отвернувшись, встал там.

Тимофеев-старший своё ружьё так и не поднял. Он смотрел на молодых.

Наверху тем временем тихо заговорили, а через минуту уже в голос, и я понял, о чём.

— Я ж говорил, — белобрысый махнул рукой в сторону ручья. — Я ещё в феврале говорил, следы не те. У медоеда лапа другая. Говорил ведь, Георгий Иваныч?

— Ты в феврале говорил, что это рысь, — буркнул Тимофеев-младший.

— Ну рысь. Тоже не медоед.

— Мы и в мае думали, что волки, — Тимофеев-младший почесал затылок. — Отец ещё говорил. Ну, не говорил, но думал. По лицу было видно.

Георгий посмотрел на них обоих так, что оба замолчали, но я видел, что это ненадолго. Мужики, которые с зимы трижды ходили облавой на медоеда, теперь в один голос вспоминали, как с самого начала знали про волков, и ещё немного, и выяснилось бы, что медоеда они с зимы не ловили, а охраняли.

Пуховик у моих ног отряхнулся, и с его шерсти посыпались снежинки. Он посмотрел на троих в овраге, которые его так и не испугались, и демонстративно сел к ним спиной.

«…невоспитанные… я их заморозил… а они стоят…»

— Ты молодец, — сказал я ему тихо и почесал за ухом. — Ты большой и страшный. Просто они ещё маленькие и не понимают.

Пуховик не поверил, но за ухом почесать дал.

Я посмотрел на волчицу. Она лежала на боку и часто дышала. Бок у неё ходил мелко и быстро, как у зверя, у которого кончаются силы. Молодые стояли над ней втроём, и крупный опять смотрел на меня.

— Георгий Иваныч, — не оборачиваясь, сказал я. — Я спускаюсь к ней. Вы стойте, где стоите. И Пуховика не трогайте, он сейчас злой.

Я спускался медленно, боком, держась левой рукой за корни, а правой отпустив поводок на всю длину. Пуховик шёл впереди, на полкорпуса, оставляя при каждом шаге на камнях белые пятна. Склон был короткий, метра три, но я потратил на него, наверное, минуту. И всю эту минуту крупный смотрел мне в лицо.

Я остановился внизу у ручья и присел на корточки, чтобы стать ниже. До волчицы было шага четыре. Молодые стояли над ней, и все трое рычали вразнобой, кто громче, кто тише.

— Тихо, — сказал я им. — Тихо, ребята. Я её посмотрю, и всё. Я доктор. Я вашего медоеда вчера штопал, он теперь в бане лежит, на полке, ему там хорошо. Он вас гонял, я знаю, но это он не со зла, у него характер такой.

Говорил я, конечно, для себя. Волки слов не понимают, им важно, как говорят, а говорил я ровно, негромко, тем голосом, каким уговариваю на столе любого, кому сейчас будут делать больно. Я протянул вперёд руку, ладонью вниз, и медленно, по полшага, стал подвигаться к волчице.

Я потянулся к ним чутьём, осторожно, как к любому новому пациенту.

«…не трогай… наша… наша она… не трогай…»

Это был крупный. Голос у него в эмпатии оказался совсем мальчишеский, ломкий, и злости в нём было меньше, чем страха.

«…ест не может… мы носим… она не ест… мы носим, а она не ест…»

Это был второй, тот, что слева. Третий молчал и только мелко дрожал, прижимаясь к волчице боком.

Я подвинулся ещё на полшага. Когда крупный оскалился, я остановился. Пуховик рядом со мной на него коротко зашипел, по-кошачьи, и крупный от неожиданности отступил, а Пуховик повернулся ко мне с таким видом, будто хоть кто-то в этом лесу его испугался. Я дотянулся до волчицы и положил ладонь ей на шею.

Она дёрнулась, оскалилась, клацнула зубами в воздухе рядом с моим запястьем и уронила голову обратно на камень. Сил у неё не было даже на то, чтобы укусить.

Дальше я быстро работал, потому что времени у неё было немного.

Шерсть свалялась, под ней прощупывался каждый позвонок. Слизистые оказались бледные, почти белые, а десна у клыков холодная. Я оттянул кожу на загривке, и складка не расправилась, а так и осталась стоять: обезвоживание, и серьёзное. Слабое сердце частило под ладонью, с пропусками. Я посмотрел ей зубы. Резцы стояли острые, без стёртостей, а на белых клыках я не нашёл ни одного жёлтого пятна. Такие зубы бывают в год с небольшим, как у трёх над ней.

Значит, она была им сестрой, из того же помёта, только ей повезло меньше.

Я взял в руки правую переднюю лапу. Культя на месте двух средних пальцев зажила давно, кожа на ней была голая, розовая и гладкая, без воспаления. По краям с обеих сторон остались одинаковые вмятины от дуг. Это был капкан, судя по ширине вмятин, старый и мелкий, на лису или на зайца. Такие ставят и забывают. Она попала в него, видимо, ещё волчонком, вырвалась и оставила в нём пальцы.

С такой лапой охотиться она не могла. Догнать косулю на трёх ногах невозможно, а зайца тем более. Её кормили трое. Добывали они неумело, бросали добычу, когда их спугнут, а потом опять шли за новой, чтобы принести ей. А последние дни она перестала есть.

Я положил ладонь ей на грудь, туда, где у волка под рёбрами сидит Ядро, и сразу отдёрнул руку. Под ладонью было горячо, гораздо горячее, чем должно быть у живого зверя. Ядро билось часто и неровно, с каждым ударом отдавая жар. Оно держало её на ногах, пока могло. Когда она перестала есть, держать стало нечем. Теперь Ядро выжигало само себя.

Если ничего не сделать, до ночи оно не дотянет. А потухнет Ядро, вместе с ним уйдёт и она.

Я сбросил рюкзак и вытряхнул на камни всё, что там было. Кроме укладки с зажимами и двух пакетов