Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

Олесины бутерброды.

— Пуховик, — позвал я. — Иди сюда. Иди, мне нужна твоя помощь. Холодом, вот сюда, только тихонько, ей сейчас много нельзя.

Пуховик оглянулся на троих, которые его не боялись, и подошёл, лёг рядом с волчицей и положил передние лапы ей на грудь, обе сразу.

«…горячая… очень… я холодный… я помогу… но они всё равно невоспитанные…»

Шерсть у волчицы под его лапами покрылась инеем. Она вздрогнула всем телом и задышала глубже.

Я зачерпнул ладонями воду из ручья и поднёс ей к морде. Первую горсть она не взяла, вода вылилась на камни. Вторую лизнула, третью выпила всю, жадно, и потянулась за четвёртой. Я поил её минут пять, понемногу, по горсти, чтобы её не вывернуло, а потом развернул фольгу.

В фольге был хлеб с сыром и варёной колбасой. Олеся резала колбасу толстыми кусками, как для мужика, который будет весь день ходить по лесу, и сейчас я был ей за это очень благодарен. Я отщипнул кусок колбасы и положил волчице под нос.

Она долго нюхала и только потом взяла. Колбасу она съела всю, а хлеб с сыром есть не стала.

Трое над ней смотрели, как она ест. Крупный опустил голову и подошёл ко мне вплотную, обнюхал мне руку и колено. Я не двигался. Он фыркнул мне в ладонь, отошёл и лёг рядом с сестрой, положив морду ей на спину.

Сверху, с края оврага, на всё это молча смотрели пятеро мужиков.

Я посидел ещё немного, держа руку у волчицы на груди, под лапами Пуховика. Жар стал меньше, но не ушёл. Я понимал, что Пуховик его только придержал. Остудить Ядро до нормы здесь было нечем, а она голодная лежит на холодных камнях, и Ядро разгорится снова, как только Пуховик уберёт лапы.

Её надо было забирать.

Я сложил всё обратно в рюкзак и встал. Волчица весила, на глаз, килограммов двадцать, для взрослого зверя совсем ничего, кожа да кости. До посёлка было три километра, и половина из них по ельнику.

— Ты чего задумал, доктор? — крикнул сверху Георгий.

— Забираю её, — я перехватил лямку рюкзака. — Сама она не дойдёт, а тут она до вечера не доживёт. Я её к Жанне отнесу, там баня, там тепло.

— В баню? — Георгий поперхнулся. — Так там у тебя медоед.

— Ничего, потеснятся.

Я присел, подсунул руки под волчицу и, взяв её за передние и задние лапы, закинул себе на плечи, как носят овцу. Она дёрнулась, заскулила, но вырываться не стала. Крупный вскочил и зарычал. Я сказал ему:

— Пойдёшь с нами. Все пойдёте. Я её не украду, я её лечить несу.

Подниматься по склону с волком на плечах было тяжелее, чем спускаться. Пуховик лез первым, я за ним, цепляясь за корни одной рукой, а другой придерживая волчицу за лапы. Наверху я выпрямился и перевёл дух.

— Максим, — окликнул я. — Помогите мне с рюкзаком, а то он у меня на одной лямке.

Максим посмотрел на меня, на волчицу у меня на плечах, развернулся и пошёл к лесу.

Рюкзак у меня со спины молча снял Тимофеев-младший. Он закинул его себе на плечо, поверх своего ружья, и встал рядом. Говорить он ничего не стал, а я не стал благодарить. Мы и так оба всё понимали.

Я пошёл к посёлку, а сзади, метрах в тридцати, между ёлками, держась от людей подальше, пошли трое молодых.

* * *

Денисов взялся за попугая так, будто ждал его с утра.

Смолина собиралась сама взять кровь и только потом позвать его на подхват, но, когда она вернулась в процедурную с пробирками, Кеша уже сидел у Денисова на полотенце, завёрнутый по самые плечи, а тот держал его левой рукой и правой протирал спиртом кожу на внутренней стороне крыла.

— Из локтевой возьму, — сказал он, не поднимая головы. — Ярёмная у него справа хорошая, но он вертится, я боюсь промахнуться, будет гематома. Локтевую я вижу.

— Сколько возьмёте?

— Полмиллилитра. Он весит граммов четыреста пятьдесят, я на весах посмотрел, пока вас не было. Полмиллилитра ему не заметно.

Смолина кивнула и ничего не трогая, встала рядом.

Денисов попал с первого раза. Кровь пошла в шприц тонкой тёмной струйкой, он набрал ровно столько, сколько сказал, вынул иглу и прижал крыло ватным тампоном и держал, пока не перестало кровить. Кеша сказал ему бабушкиным голосом «ох, господи», но вырываться не стал.

— Мазки сделаю вручную, — Денисов капнул кровью на стекло и вторым стеклом размазал её тонким ровным слоем. — У птиц анализатор врёт, у них эритроциты с ядрами, он их за лейкоциты считает. Я посчитаю под микроскопом, это минут двадцать.

— Знаю, — уронила Смолина.

Денисов покраснел и замолчал, но мазки доделал аккуратно, три штуки, и подписал каждый маркером.

Мазок из клюва он взял сам, второй стерильной палочкой, проведя по хоанам и по нёбу, и убрал в пробирку. Потом, перехватив Кешу поудобнее, унёс его в аппаратную, на эфирограф. Смолина пошла следом.

Пока эфирограф гудел, собирая модель Ядра, Смолина стояла у двери и думала, что до сих пор почти не видела Денисова за работой. Раньше он у неё носил кофе, сводил журналы, оставался на вечер и задевал косяки. А в процедурной у него перестали дрожать руки. Он начал говорить законченными фразами, без «в общем» и без «если вам, конечно, нужно».

Модель вышла через три минуты. Ядро у Кеши оказалось первого уровня, маленькое, ровное и спокойное, как у всякой домашней птицы, без утолщений на оболочке и без перегибов в каналах. Денисов покрутил модель, приблизил, посмотрел каналы к дыхательным мешкам и выключил аппарат.

— Чисто, — Денисов выпрямился.

Наверху, на втором этаже, коротко завыл перфоратор, Саня ставил перегородки. Кеша на руках у Денисова вздрогнул, вытянул шею и склонив голову набок, прислушался. Дождался, когда перфоратор замолчит, и выдал точно такой же вой, только тоньше.

Они переглянулись.

— Ещё и подражатель, — хмыкнул Денисов. — Всё, что слышит, повторяет.

Денисов на двадцать минут занял микроскоп, как и обещал. Смолина в это время сходила в приёмную, проверила, как Любовь Степановна вносит записи в компьютер, и нашла её, с очками на кончике носа глядящую в монитор, а рядом Ксюшу, строгую, как учительница у доски.

— Шо ж она у вас такая медленная, эта машина, — Любовь