Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

— Лежи, — сказал я ему. — Лежи, герой. Знаю я, что ты их гонял. Ты своё отгонял, теперь они у нас на лечении. Тебе вставать нельзя, швы разойдутся.

«…волки… мои волки… я их гнал… гнал… здесь не надо… уйдите…»

Он рычал, пока я не прикрыл дверь в парилку. Через дощатую стенку было слышно, как он ворочается на полке и сопит.

Предбанник был тёплый, сухой, с лавкой вдоль стены и вешалкой для одежды. Я снял волчицу с плеч и уложил на пол у тёплой стены, той, за которой была печь. Она не сопротивляясь, легла на бок. Освобождённые плечи заныли так, что я зажмурился.

Тимофеев-младший поставил мой рюкзак на лавку.

— Ну, я пошёл, — он потоптался, глядя на волчицу.

— Спасибо, — сказал я. — Я бы её с рюкзаком по подъёму не дотащил, у меня и без него рука отнялась.

Он кивнул и постоял ещё, будто хотел что-то спросить, но так и не спросил, ушёл. Я слышал, как хлопнула калитка.

Олеся вернулась быстро. Она принесла кастрюлю тёплой воды и эмалированную миску, а под мышкой старое ватное одеяло. Тарелку с мелко нарезанным сырым мясом она держала в другой руке. Мясо она разложила ровным слоем, кусочек к кусочку, как раскладывают на праздничный стол, и мне от этого стало смешно и тепло одновременно.

— Жанна сказала, говядина, — Олеся поставила тарелку рядом с миской. — Утром на суп брала. Суп теперь будет без мяса.

— Олесь…

— Потом, — она опустила миску на пол и налила воды. — Говори, что ещё.

Пуховик остался во дворе, у забора, на поводке, который я привязал к столбу. Он стоял к яблоне задом, к троим спиной. От его лап по сетке поднималась изморозь, до самого верха. Он холодил забор с таким видом, что ни одному волку в округе не следовало сомневаться: забор занят, и главный здесь он, даже если некоторые этого не понимают.

Трое в траве лежали и смотрели на него. Крупный зевнул.

Шторм пришёл сам. Я стоял на коленях возле волчицы, слушал ей сердце, а он появился в дверях предбанника, мягко ступая, и остановился на пороге. Со вчерашнего дня, после двух разрядов в лесу, он не подходил ко мне ни разу: отворачивался, уходил на другую сторону комнаты, спал у Олеси, демонстративно мордой к стене. А сейчас он стоял на пороге, принюхиваясь. По шерсти у него бегали мелкие голубые искорки.

Он подошёл, долго, с головы до хвоста обнюхал волчицу, задержался у культи. Потом повернулся и обнюхал мне руки и рукав, весь пропахший волком. Ткнулся мне носом в ладонь. Меня кольнуло слабым разрядом, совсем крошечным, как от свитера.

— Привет, — сказал я ему. — Мы опять разговариваем?

Шторм фыркнул и улёгся у порога, положив морду на лапы. Смотрел он при этом на волчицу, зато лёг у меня за спиной.

Я поднял глаза и увидел, что Олеся стоит в дверях и смотрит на нас со Штормом и улыбается.

— Принесу ещё одеяло, — спохватилась она. — Это тонкое.

Я вышел во двор помыть руки под водостоком у бочки. Вода в бочке была холодная, почти ледяная, Пуховик заодно постарался и тут. Я мыл руки долго, до локтей, смывая волчью шерсть и колбасный жир, и смотрел, как Олеся идёт через двор к бане со вторым одеялом в руках, толстым, стёганым, явно с Жанниной кровати.

* * *

Видео пришло в половине девятого, когда Саня уже унёс перфоратор в чемоданчике и ушёл, а Ксюша с Любовью Степановной закрыли приёмную. В клинике остались Смолина, Денисов со своим журналом стариков, Ветшев наверху и звери.

Денисов прибежал из ординаторской с телефоном в руке.

— Екатерина Андреевна, она прислала. Я ещё не смотрел. Вы сказали позвать.

Смотрели они вдвоём у стойки, голова к голове. Феликс, который всё это время дремал на шкафу в приёмной, проснулся, бесшумно перелетел на стойку и устроился у Денисова за плечом. Нюша пришла снизу, из стационара, и села у Смолиной под ногами. Прогонять их обоих Смолина не стала.

На видео была комната с обоями в мелкий цветочек, и у окна на тумбочке стояла большая клетка. Кеша сидел на жёрдочке и чистил перо. Снимали с рук, картинка подрагивала, где-то за кадром работал телевизор, шла передача про огороды.

Потом из соседней комнаты, из-за приоткрытой двери, кто-то закашлялся.

Кашель был старческий, сухой и лающий, с надрывом. Человек кашлял долго, с присвистом на выдохе, и в паузах между приступами шумно, со стоном, втягивал воздух. Смолина услышала знакомый сип ещё до того, как поняла, откуда его знает.

Кеша перестал чистить перо. Он вытянул шею и, склонив голову набок, прислушался.

И закашлялся.

Он кашлял точно так же, с тем же надрывом и присвистом. Он сгибался, втягивал голову. Белая кожа вокруг глаз у него краснела. В соседней комнате человек замолчал, отдышался и слабым голосом сказал: «Ох, боги». Кеша дождался, когда в соседней комнате затихнет, и тем же слабым голосом сказал: «Ох, боги».

В кадр вошла рука хозяйки, видео дёрнулось и кончилось.

Денисов медленно опустил телефон.

— Это бабушка, — сказал он. — Он за бабушкой кашляет.

— Включите ещё раз.

Посмотрели ещё раз. Потом третий, с середины, с того места, где за стенкой начинался приступ. Теперь Смолина слушала не попугая, а соседнюю комнату, и всё, что она слышала там, ей очень не нравилось: длинный свистящий выдох и шумный вдох с усилием, когда не хватает воздуха.

— Астма, — сказал Денисов. — Или обструктивный бронхит. Свист на выдохе, она еле выдыхает. И давно, если он успел так выучить. Месяц, хозяйка сказала. Значит, она так месяц и кашляет.

— Если не дольше, — поправила Смолина. — Он мог начать не сразу.

Феликс у Денисова за плечом встопорщил перья.

— Поразительный экземпляр, — проскрипел он. — Единственный пациент за всю историю этого заведения, который говорит лучше своих хозяев. Командование ходатайствует о присвоении ему звания почётного диктора.

— Его бабушке плохо, Феликс, — тихо сказала Нюша. — Там бабушка задыхается. А её никто не лечит. Все лечат попугая.

Феликс открыл клюв, чтобы ответить, и закрыл. Он сверху вниз посмотрел на Нюшу. Смолина видела, как он ищет, что бы такого возразить, и не находит.

— Принято к сведению, — буркнул он и отвернулся.

— Ну