Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский
— А вы скажите ей, что нашли, — сказала Смолина. — Мы ведь нашли. Мы нашли, что у неё дома человек месяц задыхается по ночам, а она этого не слышит, потому что привыкла. А попугай слышит. Он ей это и показывает, как может, своими средствами.
Денисов подумал.
— Можно, я сам позвоню?
— Вы же ведёте.
Денисов отошёл к окну, набрал номер и заговорил. Смолина слушала, не поворачивая головы.
— Добрый вечер, это из клиники, Кирилл. Я по поводу Кеши. Нет, вы не пугайтесь, с ним всё хорошо, я потому и звоню, чтобы вы не ждали до утра. Кровь и мазок у него чистые, Ядро ровное, я сам смотрел. Волноваться за него нечего.
Хозяйка что-то спросила, и Денисов послушал, прижав телефон плечом.
— Да, посмотрели, вместе с Екатериной Андреевной. Я сейчас объясню, вы только дослушайте. Он на видео начинает кашлять после того, как за стенкой закашляли. У вас там бабушка кашляла? Вот за ней он и повторяет. Он же за ней всё повторяет, и «ох, боги», и кашель тоже, у него так же выходит, с тем же присвистом.
Он помолчал, слушая, и, когда заговорил снова, голос у него стал твёрже.
— Нет, Кеша здоров. Это не ему к врачу, это бабушке. Я вас очень прошу, покажите её терапевту на этой неделе. С таким кашлем по ночам тянуть нельзя, она же еле выдыхает. Хорошо, что Кеша заметил раньше всех. Когда бабушку начнут лечить, он и сам перестанет, ему повторять будет не за кем.
Хозяйка, судя по паузам, заплакала, а под конец, кажется, засмеялась. Денисов попрощался, положил телефон на подоконник и постоял, глядя в окно.
— Сказала, завтра же к врачу, — сказал он. — Бабушка, говорит, ругаться будет, она врачей не любит. Говорит, бабушка Кешу завела, чтобы ей не скучно было, а он вон что.
— Хороший попугай, — Смолина невольно улыбнулась. — Внимательный.
В девять, как каждый вечер, зазвонил её телефон. Денисов тут же вспомнил про журнал стариков и ушёл в ординаторскую, тихо прикрыв за собой дверь. Феликс остался на стойке. Нюша осталась у ног.
— Добрый вечер, Екатерина Андреевна, — Михаил говорил устало, но голос был довольный, и где-то за ним, на фоне, шумели деревья и лаяли собаки. — Как вы там? Всё в порядке?
— Всё в порядке, Михаил Алексеевич, — сказала Смолина. — Приём закрыли. Саня свои перегородки сверлит. Любовь Степановна учится печатать двумя пальцами. Кирилл сегодня вёл попугая, который кашлял за бабушку-астматичку, и довёл до конца. Бабушку завтра ведут к терапевту.
В трубке помолчали.
— За бабушку? — переспросил Михаил, и Смолина услышала, что он улыбается. — Вот это я понимаю, диагностика. Передайте Денисову, что я им горжусь. Нет, лучше не передавайте, а то он у вас весь вечер будет косяки задевать.
— Как скажете, — сказала Смолина. — А у вас как?
— У меня отпуск, — сказал Михаил. — Лес, озеро, грибы. Всё хорошо. Завтра в это же время.
— Жду.
Она положила трубку. Денисов в ординаторской шуршал журналом стариков и, судя по звуку, опять уронил ручку. Смолина подписала карточку Кеши и пошла к нему помогать.
* * *
Я убрал телефон в карман и постоял у калитки, глядя в темноту за забором. Лес, озеро, грибы. Грибов я за три дня не видел ни одного, зато видел медоеда с двумя пулями и четырёх волков под пятью стволами, а ещё у меня в предбаннике лежала охранная волчица. Про всё это Смолиной знать было необязательно. У неё там свой попугай, и с ним она, судя по голосу, справилась прекрасно.
— Грибы, значит, — у меня за спиной сказала Олеся.
Я обернулся. Она стояла на крыльце с кружкой в руках, в куртке поверх свитера, и смотрела на меня поверх кружки.
— Ну а что я ей скажу? — я развёл руками. — Екатерина Андреевна, у меня отпуск, я вытащил из оврага охранного волка и положил его в баню к раненому медоеду? Она же сюда приедет. Ночью. На такси. С журналом.
Олеся фыркнула в кружку.
— Пойдём, — она махнула кружкой в сторону бани. — Твоя волчица пить хочет, я ей воду меняла, а она опять всё выпила.
Я ждал, что она сейчас напомнит про отпуск и про наш уговор: один день я помогаю зверю, а остальные отдыхаю. Этот один день шёл у нас уже второй раз подряд и кончаться не собирался. Олеся ничего такого не сказала, спустилась с крыльца и первой пошла к бане. Я пошёл за ней.
В предбаннике под потолком горела тусклая лампочка. Волчица лежала на стёганом одеяле у тёплой стены. Мяса на тарелке не осталось, рядом стояла пустая миска. Шторм так и лежал у порога, только теперь мордой к волчице, и, когда мы вошли, приоткрыл один глаз и снова закрыл.
Олеся опустилась на колени возле волчицы, налила в миску воды из кастрюли и, подложив волчице ладонь под голову, приподняла её, чтобы той было удобнее лакать. Волчица пила, а Олеся держала. Потом взяла с лавки чайную ложку и стала понемногу ее поить.
— Она сама не дотягивается, когда лежит, — объяснила Олеся. — Я заметила. Голову поднять может, а дотянуться до миски не может, лапа у неё под себя подворачивается. Вот я и с ложки.
Я стоял в дверях и смотрел на неё.
— Иди медоеду повязку смени, — сказала Олеся. — Он там с вечера ворочается, я слышала. Я её подержу.
Я пошёл менять медоеду повязку.
Медоед встретил меня рычанием, но вялым, для порядка. Повязка на боку у него сбилась, пока он ворочался, края отошли. Я снял её, осмотрел швы, промыл и наложил новую. Швы держались, края раны были чистые, без красноты. Он дал себя перевязать, только один раз щёлкнул зубами у моего локтя, и то, кажется, больше по привычке.
«…волки… там… за стенкой… я слышу… я их гнал… они пришли…»
— Лечиться они пришли, — я погладил его по загривку, в стороне от повязки. — Ты лежи. Ты своё сделал, ты их от посёлка гонял, пока мы тебя ловили. Спасибо тебе, кстати, от всех. Никто не скажет, так хоть я скажу.
Медоед засопел и отвернулся мордой к стене, точь-в-точь как Шторм отворачивался от меня со вчерашнего дня.