Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

Олеся шла через двор к забору, к яблоне, с эмалированной миской в руках. Пуховик сидел на поводке у забора спиной к лесу и смотрел, как она идёт, с выражением глубочайшего неодобрения.

У забора она поставила миску на землю, у самой сетки, с той стороны, где в траве лежали трое молодых, и отошла на несколько шагов, а постояв, отошла ещё. Трое в траве не шевелились, но я видел, как крупный поднял голову.

Олеся вернулась к крыльцу и встала рядом со мной.

— Они тоже пить хотят, — сказала она. — Они весь день там лежат.

— Олесь, — позвал я.

— Что?

Я хотел сказать ей, что она переменилась. Ещё вчера утром она отпускала меня к медоеду на один день под честное слово и напоминала, что я на отдыхе. А сейчас она поила волчицу с ложки, носила воду волкам за забор и за весь вечер ни разу не спросила, когда у нас начнётся отпуск. Сказать я этого не смог, слова в голове складывались, а наружу выходило совсем другое.

— Ты в тонкой куртке, а там холодно, — сказал я. — Пуховик там всё изморозил.

По тому, как Олеся посмотрела на меня, я понял, что она услышала всё, даже то, чего я не сказал.

— Мне не холодно, — она подула в кружку. — Я весь вечер с волчицей у печки просидела, мне теперь до утра тепло.

Крупный поднялся из травы. Он подошёл к сетке, понюхал миску, оглянулся на нас. Мы не двигались. Он опустил морду в миску и стал жадно и долго пить. Через минуту к нему подошли двое других и пили уже втроём, толкаясь мордами.

Пуховик смотрел на это и тяжело вздыхал.

«…мою воду… из моей миски… невоспитанные…»

Миска была не его, конечно. Но спорить с ним я не стал.

Когда я уже собирался уходить в дом, скрипнула калитка.

Я обернулся. В калитке стоял Тимофеев-старший. Он был без ружья, в той же куртке, что утром, и перед собой, в руках держал шапку, мял её пальцами. Пришёл он один. Из-за его плеча, с улицы, падал свет от фонаря на столбе.

— Доктор, — сказал он. — Можно?

— Заходите.

Он вошёл, прикрыл за собой калитку и остановился, глядя за забор, на троих молодых у миски. Они при виде его отпрянули от сетки и легли в траву, но не ушли.

Олеся тихо поставила кружку на перила.

Тимофеев-старший долго молчал. Я стоял и ждал. Утром я понял, что этот человек не говорит, пока не решит, а если решил, то говорит сразу всё.

— Я знаю, что с ними делать, — сказал он. Голос у него был тот же, хрипловатый и высокий, но говорил он теперь медленно, будто взвешивал каждое слово. — Я весь день думал. Я их к себе заберу. Всех четверых. Двор у меня большой, сарай большой, коз я в старую стайку переведу, там тесно, но им ничего. Собаки привыкнут. Я с собаками договорюсь. Я сам их выхожу, доктор. Кормить буду. Хромую твою, если скажешь, как, тоже. Мясо у меня есть, я зимой лося брал по лицензии, полморозилки ещё.

Я молчал. Олеся у меня за спиной тоже молчала.

— Это ж не волки, — продолжал Тимофеев-старший и посмотрел на молодых в траве. — Я утром на них смотрел, там, в овраге. Какие это волки, это ж дети напуганные, вон, от меня в траву легли. Отца с матерью нет, есть нечего, сестра хромая. Вот они и лезут к посёлку, к козам, к собакам на цепи, потому что больше некуда. А отца с матерью у них нет из-за меня. Я их зимой из сарая положил, обоих, и не подумал даже, чьи они, откуда, есть ли у них кто. Волки и волки.

Он замолчал и снова смял шапку.

— Так что я им должен, — сказал он. — Раз я у них родителей взял, мне и растить. Козы мои, коз жалко, конечно. Ну, так у них тоже никто не спрашивал. Я им всё дам, доктор, что у них было. Ну, что смогу. Я не волк, я за мать не сойду. Но кормить буду и стрелять никому не дам.

Он помолчал и посмотрел мне прямо в лицо, впервые за весь разговор.

— А за зиму я отвечу. Как положено, так и отвечу. Я понимаю. Ты не думай, что я прятаться буду.

Я смотрел на его руки. Они были крупные, в старых белых шрамах от проволоки, с чёрной каймой под ногтями, которая у него, похоже, не отмывалась с весны. Тянуть он не станет и прятать закопанное тоже: раз пришёл и спросил прямо, значит, решил ещё днём.

— Одно я знаю точно, — сказал я. — Если вы завтра сами поедете в район и расскажете про январь, это будет один разговор. Человек сам пришёл и рассказал. А если тех двоих найдёт кто-то ещё, через год, по весне, когда собаки разроют, разговор пойдёт уже другой, и вести его с вами будут иначе.

— Поеду, — ответил он без паузы. — Завтра с утра. Расскажу, как было.

— И про этих четверых расскажите, — я кивнул за забор. — Это охранный вид, держать их дома просто так нельзя, даже если из жалости. Заберёте к себе, значит, оформляйте как положено. Заявите, что берёте их под охрану и за них отвечаете. Иначе через месяц Георгий придёт с облавой уже к вам во двор, и будет прав по-своему.

Тимофеев-старший посмотрел на молодых в траве. Крупный лежал, положив морду на лапы, и следил за ним, не мигая.

— Мне жалко, что ли? — кивнул Тимофеев. — Я их и так охраняю, с сегодняшнего утра. Только по бумаге пока нет. Завтра в районе и напишу, как положено.

— Тогда условия, — я загнул палец. — Хромая остаётся здесь, в бане, пока не встанет на лапы. Возить её сейчас нельзя, у неё в Ядре всё на ниточке, растрясёте в машине, и всё моё лечение насмарку. Молодых к себе приваживайте едой. Без цепи и без ружья, собак держите на привязи. Миску ставьте у забора и отходите подальше, пусть привыкают, что у вашего двора их кормят. Я смотрю волчицу утром и вечером, пока здесь. Потом расскажу, что дальше.

Я сказал это и только потом сообразил, что пообещал за двоих. Олеся стояла у меня за