Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

— Только быстро, Сань, там Екатерина Андреевна принимает, а у меня шприцы не набраны! — выпалила Ксюша уже с лестницы. — И не говори ей, что это я. Я его чуть-чуть повернула, оно само хрустнуло.

Он сделал за десять. Ксюша успела помочь Смолиной с двумя пациентами и отнести в лабораторию пробирку, когда Саня спустился, вытирая о штаны ещё и гаечный ключ.

— Всё, Ксюх, — Саня сунул ключ в задний карман. — Как новый. Даже лучше нового, я там ещё подтянул.

* * *

Олеся разбудила меня в начале третьего, позже, чем обещала, и по её лицу я понял, что будить ей вовсе не хотелось.

— Она спит, — прошептала Олеся. — Пила в час, с ложки. Дышит ровно, я посчитала. Двенадцать раз в минуту.

— Вот и славно, — я сел на кровати и нашарил ногой кроссовок. — Спящий зверь так и дышит, редко и глубоко. От боли дышат часто и мелко, ты бы со счёта сбилась. Значит, боли у неё нет. Иди ложись.

— Я с тобой посижу.

Спорить в три часа ночи с Олесей, которая уже решила, бесполезно, это я знал твёрдо. Я натянул свитер, и мы пошли через тёмный двор к бане. Пока мы шли, я слышал, как он ворчит там спросонья: учуял, что мы куда-то идём без него.

В предбаннике горела та же тусклая лампочка. Печь за стенкой остыла не до конца: у стены, где лежала волчица, держалось ровное сухое тепло. Я присел рядом, положил ладонь волчице на холку и потянулся к ней чутьём.

Ядро у неё было слабое, но ровное. Вечером оно ещё сбивалось, ударяло два раза подряд и замолкало, а сейчас шло, хоть и тихо, без пропусков. Перегрев ушёл совсем. Волчица спала по-настоящему, крепко, и во сне один раз дёрнула здоровой задней лапой.

«…тепло… бок тёплый… мама…»

Я убрал руку. Мамы у неё больше не было, и сказать ей об этом я не мог, да и было незачем.

Олеся села на лавку у двери, подобрав ноги, закуталась в мою куртку поверх своей и стала смотреть на волчицу. Минут через двадцать она смотрела уже с закрытыми глазами. Сняв с крючка ласкутное Жаннино одеяло, явно старше нас обоих вместе взятых, я укрыл её. Олеся что-то пробормотала, не просыпаясь, и натянула край одеяла до подбородка.

Я сел обратно к волчице и стал прикидывать, что ей нужно дальше. Мясо ей нужно с костью, иначе кальция не хватит, и культю на передней лапе будет натирать, пока не огрубеет. Воду менять чаще, чем хочется. Через неделю, если Ядро не собьётся, её можно будет перевезти к Тимофееву на заднем сиденье, на том же одеяле, только одеяло тогда уедет вместе с ней, так что Жанне придётся купить новое. Одеяло в мою смету отпуска не входило, как и медоедовы бинты. Отпуск у меня получался дорогой, зато живой: каждая статья расходов дышала и ворчала за стенкой.

За стенкой в парилке заворчал медоед. Он проснулся и, судя по звуку, ворочался на полке, устраиваясь поудобнее. Вечером он на любой шорох из предбанника отвечал низким и долгим рычанием, с угрозой в конце. Сейчас он поворчал, посопел и затих. Волков он, кажется, перестал считать врагами и записал в соседи, которые шумят, но жить не мешают.

Тогда проснулся Шторм.

Он спал на подоконнике, свернувшись на Олесином шарфе, и я думал, что он так и проспит до утра. Шторм спрыгнул почти беззвучно и, понюхав волчице хвост, подошёл и сел рядом со мной. Я не шевелился. Второй день он держался от меня поодаль: после того как он по Олесиному крику ударил медоеда двумя разрядами в грудь, он только вечером ткнулся мне носом в ладонь и лёг за спиной, а ближе так и не подходил.

Шторм посидел, глядя на волчицу, и лёг, привалившись боком к моей ноге. Привалился он осторожно, проверяя, не уберу ли я ногу, а когда я не убрал, навалился всем весом и заурчал.

Урчал он громко, на весь предбанник, и по шерсти у него пошли мелкие голубые искры. От них меня покусывало сквозь джинсы, несильно, примерно как от свитера, если его снимать в мороз. Я сидел и терпел. Через минуту я перестал замечать покусывание и стал гладить его по спине, против искр. Искры щёлкали мне в ладонь.

«…твоя нога… моя… тёплая…»

— Ладно, — тихо сказал ему я. — Мир. Только больше никого не бей по чужой команде, договорились? Даже по Олесиной. Тебе ещё расти.

Шторм в ответ прижал ухо и заурчал громче. Судя по всему, договорились.

Я так и сидел, с котом на ноге, слушая, как на потолке в предбаннике тикают Жаннины часы, пока окно не стало серым. Тогда волчица проснулась. Она подняла голову и, увидев миску в полуметре от морды, потянулась к ней. Вытянув вперёд здоровую переднюю лапу, она упёрлась ею в одеяло и подтянулась к миске на ладонь. Волчица пила сама, без ложки.

Я тронул Олесю за коленку. Она открыла глаза сразу, без перехода, будто и во сне ждала, что я позову.

— Смотри, — шепнул я. — Только тихо. Сама пьёт.

* * *

К обеду в приёмной стало тесно. Ксюша записывала, Любовь Степановна отвечала на звонки двумя руками сразу, одной держа трубку, а другой отбиваясь от Паскаля, который упорно подбирался по стойке к вазочке с конфетами.

— Та положи, я сказала, — Любовь Степановна, не глядя, переставила вазочку на подоконник. — Алло, да, клиника Покровского. Да, это мы. А, это вы, здравствуйте!

Она прикрыла трубку ладонью и громко прошептала, через всю приёмную:

— Кирилл! Хозяйка Кеши!

Денисов, который как раз выходил из процедурной, остановился и покраснел ушами.

— Сводили бабушку к терапевту, — Любовь Степановна пересказывала, уже не прикрывая трубку, чтобы Денисов слышал. — Говорят, астма, давно, а она молчала, думала, от возраста кашляет. Назначили лечение, ингалятор. Спасибо, говорит, вашему доктору, если б не попугай, так бы и молчала до зимы. И Кеша, говорит, ночью не кашлял, ест, бабушку дразнит.

— Передайте, пожалуйста, что… — Денисов запнулся. — Что пусть приходят на контроль. Через месяц. Кеша. Не бабушка. Хотя бабушка тоже пусть приходит, если захочет.

Любовь Степановна передала, а положив трубку, посмотрела на Денисова.

— Сынок, ты чего красный, как буряк? — всплеснула она руками. — Хорошее дело сделал, радуйся.

Денисов пробормотал что-то про сквозняк и ушёл в процедурную. Ксюша пошла за ним: следующим по записи был ёж.

Ежа принёс