Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

К девяти пришёл Тимофеев-старший. Он принёс Жанне обещанную лосятину в двух пакетах, а в третьем, отдельном, мясо для волков, нарезанное кусками. Жанна приняла пакеты на крыльце и взвесила каждый в руке.

— Жёсткая, — Жанна покачала головой. — Ну, сойдёт. На два супа хватит, а третий уж сама соображу.

— Какая есть, — Тимофеев переложил третий пакет под мышку. — Разваришь, сама говорила.

С этим пакетом Тимофеев пошёл к забору. Молодые лежали там же, в траве под яблоней, и при его приближении подобрались, но не ушли. Тимофеев высыпал мясо в миску у сетки и отошёл на десять шагов. Крупный подошёл первым и, схватив кусок, отбежал с ним в траву, а следом к миске подошли двое других.

Ели они, не сводя с Тимофеева глаз. Тимофеев стоял не двигаясь, пока миска не опустела, а потом, молча повернувшись, медленно пошёл вдоль забора к своему дому, не оглядываясь. Через минуту крупный поднялся и двинулся за ним, держась шагах в двадцати. За ним потянулись остальные.

Я смотрел с крыльца, как они идут: впереди человек в шапке, сзади трое серых, гуськом, по краю огородов. У своего забора Тимофеев остановился и, не поворачивая головы, бросил на траву через плечо что-то из кармана. Молодые, обнюхав брошенное, легли у его забора.

— Ну вот, — выдохнул я. — Приняли.

— Миш, — у меня за спиной позвала Олеся.

Я обернулся. Олеся стояла на крыльце уже одетая, в куртке, с термосом под мышкой и пакетом в руке. На голове у неё была Жаннина вязаная шапка с помпоном.

— Сегодня день без зверей, — объявила она. — Совсем. Жанна дала лодку и удочки. Мы вдвоём едем на рыбалку. Звери остаются здесь, вечером их посмотришь.

— А Пуховик? — спросил я.

Олеся посмотрела на Пуховика. Он, сидевший на поводке у крыльца, тоже поглядел на неё, с таким выражением, будто последние три дня его держали в подвале и не кормили.

— Пуховик — член семьи, — вздохнула Олеся. — Пуховик едет на поводке.

Лодка у Жанны оказалась деревянная и тяжёлая, когда-то крашенная в зелёный. Я сел на вёсла, Олеся на корму, а Пуховик, едва я спустил его в лодку, прошёл на нос и уселся там, глядя на воду.

Я грёб минут двадцать, до заросшего камышом мыска, где, по словам Жанны, хорошо брал окунь. Утро было тихое, озеро серое и гладкое. Над водой у самого берега ещё висел туман. Я бросил якорь.

Олеся налила чай из термоса, мне и себе, и раздала бутерброды. Чай она заварила с чабрецом, который я возил с собой в рюкзаке в бумажном пакетике, а она, оказывается, про него знала. Хлеб у Жанны был домашний. Буженину Олеся резала толстыми ломтями. Я съел свой бутерброд медленно, сидя в лодке посреди серого озера, и думал, что горячий чай на воде утром стоит всех таблеток, которые я выписал за последний месяц. Потом я забросил удочку.

Поплавок покачался и встал. Пуховик на носу внимательно посмотрел на поплавок, вытянул шею и подышал на него.

Вокруг поплавка вода подёрнулась тонкой ледяной корочкой. Корочка расползалась во все стороны, и через полминуты мой поплавок стоял посреди белого блина размером с тарелку, намертво в него вмёрзнув.

«…рыба… там… я поймаю… я помогу…»

— Не помогаешь, — сказал я, постучав по льду кончиком удилища. — Рыба подо льдом клевать не будет, она так и решит, что зима пришла.

Олеся смеялась так, что расплескала чай. Пуховик, не понимая, что тут смешного, подышал на поплавок ещё раз, для верности.

Я пересел с удочкой к другому борту, подальше от носа, и закинул снова. Пуховик подумал и перебрался ко мне по банке. Олеся, всё ещё смеясь, поймала его за поводок и уложила у своих ног, где он немедленно заснул, положив морду ей на колени.

Через полчаса клюнуло. Я подсёк и вытащил крупного полосатого окуня граммов на шестьсот. Он бился у меня в руках, растопырив колючий плавник. Пуховик открыл один глаз и потянул носом.

— Это Марине, — я убрал окуня в ведро, подальше от его носа.

— Какой Марине? — не поняла Олеся.

— Нашей Марине. Я ей двести сорок рублей должен, за рыбину для этого товарища, — я кивнул на Пуховика. — Она мне два раза напоминала. Вот отдам рыбой. Рыба за рыбу, по-моему, честно.

— Двести сорок рублей ей не нужны, — фыркнула Олеся. — Ей нужно, чтобы ты хоть раз чаевые оставил. Но окуня она возьмёт, Марина рыбу любит.

Потом клевало ещё. К обеду у нас в ведре плавали три окуня и плотвичка, которую Олеся поймала сама и потребовала, чтобы её записали на её счёт. Пуховик проснулся к плотвичке, пришлось отдать её ему. Он съел её прямо на дне лодки, с хрустом, и снова уснул, совершенно довольный жизнью.

На берег мы вернулись под вечер. Я поднялся от лодки к бане, Олеся шла за мной, на ходу снимая шапку, и, когда я взялся за ручку двери предбанника, она посмотрела на часы.

— Засекаю, — Олеся постучала пальцем по циферблату. — Вечерний осмотр. Пятнадцать минут.

* * *

Ксюша в ординаторской остановилась у порога, чтобы не накапать на линолеум, и всё равно накапала. Смолина сидела за столом с карточками и подняла голову.

— Ксения, — сказала она, оглядев Ксюшу снизу доверху, от мокрых тапочек до прилипшей ко лбу чёлки. — Это что?

— Кран, — Ксюша обхватила себя руками, потому что начала мёрзнуть. — Его сорвало. Саня его утром починил, а я открыла, и его сорвало. Целиком. Там потолок мокрый, и пол, и всё. Я не специально, Екатерина Андреевна, честное слово, я просто руки помыть.

— Никто не думает, что вы сорвали его специально, — Смолина отложила карандаш. — Переоденьтесь, вы простынете.

— Любовь Степановна! — в коридор крикнула Ксюша. — А запасная форма где? Которая в шкафчике была?

Любовь Степановна пришла с тряпкой в руках и с таким лицом, будто вся вода из крана была лично её.

— Та нету запасной, — вздохнула она. — Я ж утром все комплекты перестирала. И твои, и Кирилловы, и Екатерины Андреевны. Два дня собиралась, сегодня собралась. Висят наверху на батарее, все мокрые. К вечеру просохнут, раньше никак.

— Все? — переспросила Ксюша.

— Та до одного, шо были, — Любовь Степановна развела руками, вместе с тряпкой. — Откуда ж я знала, шо у нас сегодня потоп.

Под столом у Смолиной зашевелилась Нюша. Она высунула пятачок, посмотрела на Ксюшу и спросила своим тонким, очень серьёзным голосом:

— Ксюша, вы сейчас заболеете?

— Не заболею, — Ксюша шмыгнула носом.

— Вы дрожите, — заметила Нюша. — Я вижу.

Смолина молча достала из