Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

— Спасибо, Екатерина Андреевна.

— Не за что. Это ради карточек, чтобы вы мне их не закапали, — Смолина отодвинула стопку на дальний край стола, подальше от Ксюши, и снова села.

Она посмотрела на Ксюшу ещё раз, внимательно, как смотрела на пациентов, когда решала, что с ними делать.

— Ну что ж, — Смолина постучала карандашом по столу. — Тогда переоденьтесь пока в своё, в гражданское. Ничего страшного. До вечера поработаете в джинсах, клиенты переживут.

Ксюша открыла рот и закрыла. Глаза у неё стали круглые.

Своё висело на крючке за дверью туалета, где Саня сейчас, судя по звукам, гонял тряпкой воду и ругался на вентиль.

Она развернулась и побежала по коридору, оставляя на дорожке мокрые следы. Любовь Степановна крикнула ей вслед что-то про «куда ж ты по мокрому», Ксюша не обернулась.

Дверь туалета была приоткрыта. Саня стоял на коленях посреди лужи и выжимал тряпку в ведро. Денисов, в мокрых до колен брюках, держал над раковиной фонарик и разглядывал дыру. Оба обернулись на Ксюшу.

— Ксюх, ты чего, — начал Саня. — Мы тут…

— Ксения, осторожнее, тут скользко, — Денисов посторонился с фонариком, не отводя луча от дыры.

Ксюша не ответила. Протиснувшись мимо Денисова, она прикрыла дверь и посмотрела на крючок.

На крючке висели джинсы, с них текло. Свитер поверх джинсов промок так, что крючок под ним слегка наклонился. Ксюша сняла с крючка джинсы. Мокрые насквозь и ледяные, они оттягивали руки, и со штанин капало ей на тапочки.

Она стояла и держала их в руках.

— Ксюх, — осторожно сказал Саня у неё за спиной. — Ты это… Ну, оно же высохнет. К вечеру. Наверное.

* * *

После вечернего осмотра, мы ужинали ухой. Жанна сварила её из двух окуней, третьего, самого крупного, я завернул в пакет и убрал в морозилку, подписав маркером «Марине». Посмотрев на надпись, Жанна ничего не спросила, только покачала головой. Пуховику достались головы и хвосты. Он ел их под столом так шумно, что Жанна два раза заглядывала под скатерть, проверяя, не грызёт ли он ножку.

После ужина Олеся взяла плед, и мы спустились к озеру. У Жанны внизу, у бани, были деревянные мостки, уходившие метров на пять в озеро, с лавкой на краю. Солнце уже ушло за лес на том берегу, но небо над ним ещё было светлым, жёлтым у самой воды и серым выше. Мы сели на лавку, Олеся накинула плед на нас обоих. Шторм пришёл следом, обнюхал доски и лёг у моих ног, мордой к воде.

Минут пять мы молчали. Олеся смотрела на озеро и грела о кружку руки. Я смотрел на Олесю.

Со вчерашнего вечера я хотел задать ей один вопрос. Вчера у калитки я его не задал: не нашёл слов и сказал вместо него какую-то ерунду про куртку. Ночью в предбаннике, глядя, как она спит на лавке под Жанниным одеялом, я его опять не задал, потому что будить было жалко. А сейчас будить было некого. Откладывать дальше я уже не мог.

— Олесь, — позвал я. — Можно я спрошу?

— Ты уже спрашиваешь, — она не повернулась. — Спрашивай.

— Почему ты стала помогать? Со зверями. Ты меня позавчера к медоеду под честное слово отпускала, на один день. Я помню, как ты на меня смотрела. Ты эту поездку сама придумала и Броды забраковала, потому что там я бы не отдыхал. А вчера я выхожу из парилки, а ты волчицу с ложки поишь и воду молодым носишь, а ночью сидишь у неё до трёх, вместо того чтобы спать. Я ничего не понимаю, Олесь. Ты на меня не сердишься?

Олеся долго молчала. Потом поставила кружку на лавку рядом с собой.

— Не сержусь, — сказала она. — Ты дурак, Покровский, но я не сержусь.

— Спасибо, — хмыкнул я. — Обнадёживает.

Она повернулась ко мне. В сумерках я почти не видел её лица, видел только глаза.

— Миш, пойми, я не против зверей. Я их люблю. Я Шторма выхаживала, я Пуховику плед из шкафа отдала на съедение, я с ними со всеми живу и почти не жалуюсь. Но тебя я люблю больше. Понимаешь? Больше их всех.

Я кивнул. Сказать что-нибудь у меня не получилось.

— И я испугалась, — тише продолжила Олеся. — Когда ты с этими мужиками в лес ушёл, с ружьями. Я на крыльце стояла и считала, сколько у них стволов, пять или шесть. А потом этот овраг. Ты оттуда пришёл, я на тебя смотрю, а у тебя лицо… — она поискала слово. — Рабочее. Как в клинике, когда ты ночью из операционной выходишь. И я подумала: мы же сюда отдыхать приехали. От работы. Я тебе это место нашла. А ты на второй день снова работаешь. Ещё больше, чем там.

Она взяла кружку и не отпив, опять ее поставила.

— Я хочу, чтобы ты отдохнул, Миш. Просто отдохнул. Спал до девяти. Ел горячее. На рыбалку ходил. Ты месяц в куртке засыпал, ты это помнишь вообще?

— Было дело, — вздохнул я.

— Вот. А остановить я тебя не могу. Никто не может, я это давно поняла, ещё когда ты Шторма под дождём выхаживал. Ты мимо зверя пройти не умеешь. Ну и я подумала: раз не могу остановить, буду помогать. Вдвоём быстрее. Мы её вдвоём быстрее на ноги поставим, медоеда вдвоём, этих троих отдадим Тимофееву, и ты освободишься. Вот и всё. Никакой загадки.

Я слушал её и чувствовал себя полным дураком. Все эти дни я принимал её помощь за уступку: устала со мной спорить и решила, что проще помочь, чем ругаться. А она всё это время работала на мой отпуск по той же логике, по какой я в клинике работаю на чужих зверей: раз болезнь нельзя остановить, её надо быстрее вылечить. У меня под носом три дня лежал диагноз, а я его так и не поставил.

Шторм у моих ног поднял голову и посмотрел на Олесю, потом на меня. Под пледом у меня по рукам шли мурашки, и холод был тут ни при чём.

Я обнял её. Олеся упёрлась мне ладонью в грудь, для порядка, но тут же сдалась и уткнулась лбом в плечо. Волосы у неё пахли озером и Жанниной печкой. Я сидел и думал, что никто ещё так не ломал ради меня голову, как