Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

— Третий день так, — пенсионер поставил коробку на стол и не раздеваясь сел. — Не разворачивается. Не ест. То есть ест, ночью, я утром вижу, миска пустая, а днём вот так. Я его тыкал, он колется. Я с ним пятый год, он такого не делал.

Денисов надел перчатки и осторожно перевернул клубок на полотенце. Иглы поднялись, и над ними коротко, с треском, проскочила голубая искорка. Денисов отдёрнул руку.

— Эфирный, — сказал он, тряхнув пальцами. — Ядро первого уровня, если не ошибаюсь. Ксения, браслет, пожалуйста.

Ксюша подала. Денисов навёл браслет на клубок, и у него над запястьем развернулось окно.

[Вид: Ёж эфирный обыкновенный — Класс: пет — Ядро: Уровень 1 — Сила 1 / Ловкость 2 / Живучесть 3 / Энергия 2 — Эфир: электрический — Состояние: стресс, резерв Ядра в норме]

— Стресс, — прочитал Денисов. — Ядро в норме. Физически он здоров, по крайней мере, на вид.

Он стал ощупывать клубок через перчатки, по краю, где иглы были короче. Ёж сжимался под пальцами ещё плотнее. Пенсионер смотрел на это и мял в руках полупустой целлофановый пакет, с жареными семечками. Пакет шуршал. Ксюша услышала шуршание, ещё когда старик садился, и сейчас, подавая Денисову фонарик, слушала его вполуха.

Пакет зашуршал громче, пенсионер переложил его в другую руку. Ёж на столе дёрнулся и сжался так, что с полотенца поднялась пыль.

Ксюша посмотрела на пакет, потом на ежа.

— Извините, — Ксюша подалась вперёд. — А вы давно семечки грызёте?

Пенсионер удивлённо поднял брови, Денисов тоже.

— С понедельника, — признался пенсионер. — Курить бросил. Врач сказал, или бросаешь, или ложишься. Вот, грызу. Руки занять. А что?

— А можно вы его спрячете? Пакетик, — Ксюша показала глазами. — В карман куда-нибудь, глубоко.

Пожав плечами, пенсионер сунул пакет во внутренний карман куртки и застегнул молнию. В процедурной стало тихо, только над потолком у Сани опять взвыл перфоратор и замолк.

Ёж полежал. Иглы на одном боку у него опустились. Из клубка показался мокрый чёрный нос. Ёж потянул им воздух. Через минуту он развернулся совсем и, сев на полотенце, маленькими глазками, с укоризной, уставился на пенсионера.

— Он вас боялся, — выпалила Ксюша и сама растерялась от того, как это прозвучало. — То есть не вас. Пакета. Они же шороха боятся, ежи. Шуршит, значит, кто-то крадётся, лиса или там собака. Вот он и свернулся. А вы целый день шуршите, вот он и не разворачивается. А ночью вы спите и не шуршите, он выходит и ест.

Денисов перевёл взгляд с неё на ежа и обратно.

— Ксения права, — сказал он и полез в карточку. — Это поведенческое. Пишу: стрессовая реакция на звуковой раздражитель. Рекомендации… — он задумался над словом. — Семечки пересыпайте в миску. Из миски они не шуршат.

— А курить обратно не надо? — с надеждой спросил пенсионер.

— Не надо, — сказали Денисов и Ксюша хором.

Когда пенсионер ушёл, бережно неся коробку обеими руками, Ксюша сбегала в туалет вымыть руки. Кран Саня действительно подтянул: ручка поворачивалась туго, со скрипом. Ксюша взялась за неё и повернула.

Кран сорвало.

Вылетев из раковины целиком, с куском резьбы, он звякнул о кафель где-то у неё за спиной. Из дыры в раковине вверх ударила струя толщиной с палец и, разбившись о потолок, обрушилась вниз: Ксюше на голову и плечи, на пол и на дверь с крючком.

Ксюша закричала. Она зажала дыру ладонью. Вода пошла веером из-под ладони, теперь вбок, прямо в лицо и за шиворот, и Ксюша закричала снова, громче, уже не словами.

Первым прибежал Саня, прыгая через ступеньку, с гаечным ключом в руке. Следом прибежал Денисов. Любовь Степановна встала в дверях и увидела потолок.

— Ой, матушки мои! — всплеснула она руками. — Та это ж с потолка льёт! Саня, ты шо там копаешься, перекрывай!

— Ёшкин кот! — Саня нырнул под раковину. — Ксюх, держи! Держи, говорю, я вентиль!

— Я держу! — кричала Ксюша. — Оно не держится!

— Вентиль где, Шестаков⁈ — Денисов, уже мокрый до пояса, пытался оттащить Ксюшу от раковины за плечи. — Ксения, отпустите, вы только хуже делаете!

— Нашёл! — заорал Саня из-под раковины. — Сейчас! Он прикипел, зараза!

Вентиль скрипнул. Струя ослабла и, брызнув напоследок Ксюше в ухо, пропала.

Стало тихо. С потолка капало. Саня вылез из-под раковины и сел прямо на мокрый пол, глядя то на кран в углу, то на Ксюшу.

— Ксюх, — Саня откашлялся. — Ты только не волнуйся.

— Я не волнуюсь! — Ксюша стояла посреди туалета, по щиколотку в луже, и с неё лилось. — Я не волнуюсь, Саня!

— Так, выйдите, — Денисов взял её за локоть. — Ксения, пожалуйста, выйдите, мы тут сами. Шестаков, тряпки. Все тряпки, что есть.

Её вывели в коридор и закрыли за ней дверь. Ксюша так и осталась стоять. С волос ей текло за шиворот, с рукавов на пол, форма прилипла к спине и холодила. Лужа у неё под ногами росла и уже дошла до края ковровой дорожки.

Со стойки на неё смотрел Феликс.

— Наводнение, — сообщил он, — есть стихийное бедствие, которое при капитализме всегда обрушивается на трудящихся. Я ничего не сказал, я только констатирую.

* * *

Утром волчица встала.

Она поднялась на три лапы, а четвёртую, с культёй, поджала к животу и так постояла посреди предбанника, покачиваясь, пока я держал руки наготове по обе стороны от неё. Потом шагнула к миске раз и другой и легла возле неё уже без моей помощи. Я проверил Ядро. Оно шло ровно, после усилия чуть быстрее, чем ночью, а через минуту успокоилось.

— Жить будет, — объявил я Олесе, которая стояла в дверях с кружкой и с утра пораньше уже держала в руке мой бутерброд. — И ходить будет. Неделя, и до Тимофеева дойдёт своими ногами.

— Ешь, докладчик, — Олеся сунула мне бутерброд в свободную руку. — Еда вперёд, пророчества подождут. Ты с ночи на ногах.

Медоеду я сменил повязку. Швы были чистые, без отёка, и на этот раз он даже не щёлкнул зубами, а когда я поставил ему миску с Жанниным творогом, съел весь творог и, вылизав миску до блеска, потребовал ещё.

«…мало… белое… вкусное… ещё…»

— Ещё вечером, — я забрал миску. — Тебе сразу много нельзя, у тебя в боку дырка.

Медоед посмотрел на меня с выражением, которое я перевёл как глубокое разочарование