Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

— А если уйдут? — Тимофеев всё смотрел на крупного. — Без цепи-то?

— Не уйдут. Им идти некуда, вы сами сказали. Молодые идут туда, где кормят, другого закона у них сейчас нет, старших-то не осталось. Неделю поставите миску на одно место, и они ваш двор начнут считать своим.

За моей спиной хлопнула дверь, и на крыльцо вышла Жанна. Она была в платке и в мужском ватнике поверх халата, с ведром в руке. Ведро, судя по всему, она прихватила, чтобы иметь законный повод выйти на голоса.

— Добрый вечер, — поздоровалась она с нами всеми сразу и поставила ведро на ступеньку. — Тимофеев, ты чего тут без ружья, заболел?

— Жанна, — Тимофеев переложил шапку из руки в руку. — Я волков забираю. Доктор говорит, хромая пока у тебя полежит. В бане.

Жанна посмотрела на баню, потом на меня. Я приготовился уговаривать: всё-таки охранная волчица в предбаннике у пожилой женщины, которая в первый же день запретила мне спускать с поводка собственных зверей.

— Пусть лежит, — сказала Жанна. — Я до субботы баню топить не буду. Там за стенкой печь, ей тепло. Миски вот я ей другие дала, эмалированные, их отмыть легче.

Она помолчала и по-хозяйски посмотрела на Тимофеева.

— А говядину, Тимофеев, что я на суп брала, твоя хромая сегодня съела, кусочками.

— Отдам, — буркнул Тимофеев. — Лосятиной отдам. Завтра принесу.

— Лосятина на суп жёсткая, — вздохнула Жанна. — Ну неси. Разварю.

Пуховик у забора тяжело вздохнул и лёг, положив морду на лапы. Трава у него под носом побелела от изморози полосой, в сторону волчьей миски.

«…едят… все едят… говядину… мою воду… а мне…»

— Тебе ужин был, — напомнил я ему. — Час назад. Целая миска.

«…был… давно… маленький…»

Олеся на крыльце тихо засмеялась в кружку. Жанна подняла ведро и ушла в дом так же неспешно, как вышла. Ведро так и осталось пустым.

— Иди спать, Миш, — Олеся спустилась на ступеньку. — Я первая у неё посижу, до двух. Потом разбужу.

Тимофеев-старший постоял ещё немного, глядя за забор. Молодые лежали в траве и не уходили. Он надел шапку, коротко кивнул мне и вышел за калитку, прикрыв её за собой, чтобы не скрипнула.

* * *

Чехол был длинный, почти в рост Ксюши. Пока она дошла от остановки до клиники, он два раза зацепился за турникет в автобусе и один раз за калитку у крыльца. Ксюша каждый раз останавливалась, отцепляла его двумя пальцами и смотрела, не порвался ли. Не порвался. Мама покупала чехол отдельно, в свадебном салоне. Тогда же она сказала, что он стоит как половина платья.

— Это шо у тебя? — Любовь Степановна выглянула из-за стойки и сняла очки. — Ты кого-то хоронить собралась, Ксюшенька, в таком мешке?

— Это платье! — выпалила она, подняв чехол повыше, чтобы не волочился по полу. — Свадебное! Мамино! Вы не думайте, я не замуж, это для подруги. Мама же недавно вышла, ну, я рассказывала, а платье осталось, хорошее, его один раз надели. А подруга скоро выходит и попросила примерить, вдруг подойдёт, у них размер почти один, мама у меня худенькая. Я вечером к ней повезу.

— Покажи, — Любовь Степановна уже выходила из-за стойки.

Ксюша расстегнула молнию на ладонь, не больше. Внутри было белое, плотное, с кружевом по лифу и мелкими пуговками на спине, обтянутыми тканью. Любовь Степановна потрогала кружево одним пальцем, будто проверяла, не горячее ли.

— Ото ж, — протянула она. — Атлас. У нас в Ростове на такое платье полрайона собралось бы смотреть. Я на двух свадьбах торты пекла, так там невесты в капроне были, и ничего, вышли замуж, живут.

С края стойки раздался скрип: Феликс проснулся и имел мнение.

— Брак, — объявил Феликс, распушив перья, — есть буржуазный институт закрепления собственности. Женщина в белом передаётся из рук в руки вместе с приданым. Позор.

— Тебя не спросили, — отрезала Любовь Степановна, не оборачиваясь.

— Я и не отвечаю, — Феликс отвернулся к окну. — Я заявляю протест.

Ксюша застегнула молнию до конца, чтобы Феликс не увидел больше, чем уже увидел, и понесла чехол в подсобку. В подсобке было холодно, четырнадцать градусов по Саниному термометру. Пахло реагентами Петровича. У стены стоял полупустой шкаф, Ксюша сдвинула в угол коробку с перчатками и повесила чехол на перекладину, расправив его так, чтобы платье внутри не мялось. Подумала и подложила внизу сложенный халат, чтобы подол не касался пола шкафа.

Переодеться в ординаторской не вышло. Там с утра сидели Смолина с Денисовым над журналом стариков, Денисов читал вслух записи за три дня, а Смолина поправляла его карандашом и говорила «дальше». Ксюша постояла в дверях, сказала «доброе утро» и поняла, что снимать джинсы при Екатерине Андреевне, которая даже не подняла головы, и Денисове она ни за что не будет.

Она забрала из шкафчика форму и пошла в туалет.

Туалет снова был просто туалетом. Первый бокс за Саниными перегородками был готов, Шнурка подняли туда, наверх, а табличку Любови Степановны «изолятор, не входить» сняли. После хлорки, которой Любовь Степановна отмывала тут пол, у Ксюши до сих пор щипало в носу. Она переоделась в свою новенькую администраторскую форму — зелёные штаны и рубашку и повесила джинсы со свитером на крючок за дверью. В зеркале над раковиной стояла нормальная медсестра, не хуже, чем в сериале.

День пошёл.

Первым принесли кролика с ушными клещами, за ним кошку на прививку, хозяйка которой забыла дома паспорт, а потом десять минут искала его фотографию в телефоне. Смолина вела приём в процедурной, а Ксюша бегала между ней и стойкой с карточками и шприцами. Денисов дописал журнал и ушёл к старикам. В десять пришёл Саня и, хмыкнув «здорово, народ», ушёл наверх. Почти сразу у Ксюши над головой завыл перфоратор.

В середине утра Ксюша зашла в туалет вымыть руки. Кран открылся, вода пошла, а когда она повернула ручку обратно, вода идти не перестала. Она надавила сильнее. Струя стала тоньше, но не кончилась, а когда Ксюша довернула до упора, в кране что-то хрустнуло, и напор стал прежним.

Она побежала наверх.

— Саня! Сань! Там кран! Он не закрывается!

Перфоратор замолк. Саня выглянул из-за листа гипсокартона, весь белый от пыли, даже брови.

— Ксюх, не паникуй, — он отложил перфоратор и вытер руки