Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

— Это не машина медленная, Любовь Степановна, — бережно сказала Ксюша. — Это мы одним пальцем печатаем.

— Та я двумя могу. Я на машинке когда-то печатала. Только там клавиши крепче были, а тут тюкаешь, и не поймёшь, тюкнула ты или нет.

Смолина посмотрела в карточку. Кеша там уже был, со всеми данными, с весом, который вписал Денисов, и с пометкой «кашель, обследование». Запись Любови Степановны про утреннего кота тоже была, с одной опечаткой в фамилии хозяина, но в компьютере. Смолина поправила опечатку сама и ничего не сказала.

Под стойкой, у её колена, тем временем что-то зашуршало. Она опустила глаза и увидела, как из-под стойки к вазочке с конфетами на полке тянется хамелеонья лапка, серая под цвет панели.

— Паскаль, — сказала Смолина, не поворачивая головы. — Вы сегодня уже были у этой вазочки.

Лапка замерла, побелела под цвет конфетной обёртки и медленно уползла обратно.

— Я проверял, все ли на месте, — донеслось из-под стойки. — Для порядка. Я ж не беру, только лапкой пересчитываю.

— И сколько насчитали?

— Теперь все, — Паскаль помолчал. — Одной маленько не хватает, так та ещё с утра, вы сами видели.

Когда она вошла, Денисов в процедурной поднял голову от микроскопа.

— Всё в норме, — Денисов отодвинулся от окуляров. — Лейкоциты в норме, формула нормальная, гетерофилов не больше, чем положено, кровяных паразитов нет. Мазок из клюва чистый, дрожжей нет, грибка тоже. — Он глядя на нее помолчал. — Екатерина Андреевна, у него ничего нет. Я не знаю, как это сказать по-научному. Он здоров. А кашляет.

Смолина подумала то же самое ещё там, у стола, со стетоскопом в руке. Но первым сказать это вслух должен был кто-то, кто не боится выглядеть дураком, и сказал Денисов.

— Значит, кашель есть, а болезни нет, — сказала она. — Что будете делать?

— Хочу понять, когда он кашляет. — Денисов вытер руки. — Хозяйка говорит, дома, днём и ночью. А тут он у нас два часа сидит и кашлял только на столе, когда она рядом была. Может, это от неё зависит. От того, что у них дома. Я хочу попросить её снять приступ на видео, дома, целиком, с того момента, как он начинает. И чтобы было видно, что в это время происходит вокруг.

Смолина долго смотрела на него. Денисов под её взглядом начал было тереть шею, но на полпути остановил руку.

— Хорошо, — Смолина закрыла журнал. — Случай ваш. До конца.

Денисов моргнул.

— Екатерина Андреевна, я же на подхвате всегда… Я думал, вы видео посмотрите, а я…

— Ваш, — Смолина не дала ему договорить. — Вы его начали, вы его и закончите. Видео посмотрю вместе с вами, если позовёте.

Хозяйка Кеши ждала в приёмной уже второй час, сидя на краешке стула и сжимая на коленях пустую переноску. Когда Денисов вынес ей попугая и объяснил про видео, она закивала так часто, что Смолине стало её жалко.

— Сегодня же сниму, — пообещала она. — Он вечером всегда, как бабушка ляжет, так он и начинает. Я сниму и пришлю. Вам на почту или куда?

— Мне на телефон, — сказал Денисов и продиктовал номер.

Хозяйка ушла с Кешей, Денисов вернулся сводить журнал, а Смолина ещё долго стояла у стойки, глядя на дверь, и только потом спохватилась, что так и не подписала карточку.

* * *

К посёлку я вышел во втором часу. Обед, к которому меня ждала Олеся, уже прошёл, и всю дорогу через ельник я готовил оправдание, одно, хуже другого. Волчица на плечах за три километра потяжелела килограммов на десять, хотя весить больше она, конечно, не стала. Плечи и шея у меня горели, а правая рука, державшая её за лапы, онемела от локтя до пальцев.

Тимофеев-младший всю дорогу шёл рядом, с моим рюкзаком на плече, и молчал. Один раз, на подъёме, он протянул руки, чтобы взять волчицу, но, когда она оскалилась на него с моих плеч, убрал их. Остальные разошлись ещё на опушке, каждый к своему дому, не прощаясь. Максим ушёл первым.

Трое молодых шли за нами до самой опушки, держась метрах в тридцати, между стволами. Там, где ельник кончался и начинались огороды, они остановились, а потом, когда я дошёл до калитки Жанны, двинулись вдоль кромки леса и встали за забором, в высокой траве у старой яблони. Оттуда им было видно двор.

Олеся стояла на крыльце. Увидела меня, увидела, что у меня на плечах, и сбежала по ступенькам.

— Миш, — выдохнула она и остановилась в двух шагах. — Это кто?

— Волчица, — сказал я. — Олесь, я опоздал, я знаю, обещал к обеду, но тут такое дело, что…

— Живая?

— Пока да.

— Что-нибудь нужно?

Я открыл рот, чтобы договорить про обед, и закрыл. Олеся смотрела мимо меня, на волчицу, на её впалый бок, на голую розовую культю, свисавшую у меня с плеча, и лицо у неё было собранное и серьёзное.

— Тёплое место, — я перехватил волчицу поудобнее. — Воду, миску. И мясо, если у Жанны есть сырое, немного, мелко порезанное.

— Сейчас. Стой тут с ней, никуда не ходи.

Она развернулась и побежала в дом. Я так и остался стоять у калитки с волчицей на плечах и с недоговорённым оправданием во рту. Оправдание мне больше было не нужно, так что я его проглотил.

Жанна вышла на крыльцо следом за Олесей, вытирая руки полотенцем. Она посмотрела на волчицу у меня на плечах, потом за забор, на яблоню, где в траве лежали трое молодых, и перестала вытирать руки.

Мы стояли так, наверное, полминуты. Я смотрел на Жанну, а Жанна смотрела на пустую будку у крыльца, с рыжей от ржавчины цепью у входа. Я видел, что она сейчас думает про Буяна, и не знал, что ей сказать.

— Это не они, Жанна, — сказал я. — То есть, может, и они. Я не знаю. Но им год с небольшим. Их родителей зимой застрелили, они с тех пор одни живут. Есть нечего, вот они и…

Жанна повесила полотенце на перила.

— В баню, — решила она. — Куда ещё. Там тепло, я с утра топила.

— Там медоед.

— Ну так и что, — Жанна пожала плечами. — В предбанник. Через стенку пусть лежат. Им же не в одной кастрюле вариться.

Когда я открыл дверь, в бане сразу зарычали. Медоед лежал на полке, на ватных одеялах,