Детство и юность Малявина - Иван Филиппович Москалёв

Андрей Иванович одобрительно кивал головой, а Домна Климовна продолжала:

— С хлеба тоже долой, да и одежа и обувка будут у него хозяйские, все же помощь для нас, отец. Станет куда лучше…

Согласился и с этими словами Андрей Иванович. На том и закончился семейный совет.

В первых числах мая 1883 года Филипп стал погонщиком плужных быков у богача Никиты Емельянова.

Работа показалась ему, на первых порах, не такой уж тяжелой и даже веселой. Рано-рано утром запряжет пахарь четыре пары быков, и потянутся они лениво, вяло. Тут и надо громко кричать на них да кнутом махать непрерывно, а особенно когда поднимется солнце и быки идут с высунутыми от жары языками. В это время и пахарь, что держится руками за плуг, тоже кричит на волов, помогая погонщику. Засевал Никита Емельянов до сорока десятин земли, сам безотлучно находился в поле и зорко следил за работниками. Нелегко сорок десятин шаг за шагом промерять своими ногами, кричать целый день и махать кнутом; не скоро вспашешь такую махину однолемешным плугом.

Полевые работы тянулись с весны до поздней осени. За все это время хозяин два-три раза отпускал своих работников домой. День или два в семье пролетали незаметно.

Емельянов хвалил погонщика:

— Огонь парень. Хорош! А голосище какой: как крикнет на быков, так и рвутся они вперед. Парень что надо.

А у погонщика была вторая обязанность: пока пахарь варил обед, Малявин поил и кормил быков, потом торопливо обедал и зорко следил, чтобы они не ушли в чужое поле. В это время хозяин и пахарь отдыхали под деревянной, поставленной на колесах будкой, спасавшей их от солнца и дождя. А Малявину, труд которого считался легким, не полагалось отдыхать после обеда. И все же он находил время, чтоб заниматься своим любимым делом. При нем всегда был карандаш, который хранился под заплаткой на брюках. На стенах будки Филипп рисовал лежавших быков, лениво жевавших свою жвачку, изобразил он и спавших под будкой хозяина и пахаря.

Пузатый Емельянов возвышался горой, а рядом с ним лежал пахарь с заложенными под голову руками и широко разинутым ртом, в который, как пчелы в улей, лезли мухи.

Однажды в жаркий августовский день Филипп, сломленный усталостью, незаметно для себя заснул, оставив быков на свободе. Проснувшись, он подпрыгнул, как ужаленный: быков на прежнем месте не было. Они оказались далеко от стана, и какой-то человек верхом на лошади гнал их с поля. Филипп пустился бежать к быкам, а когда подбежал, то старик Переселков набросился на него с бранью:

— Это ты травишь хлеб быками? Запорю! — и ударил мальчика кнутом.

— Дяденька, отпусти быков, отпусти, — упрашивал Филипп, не обращая внимания на боль, но тот не слушал его и продолжал кричать:

— Беги за хозяином, а то сейчас угоню в село!

Делать нечего, побежал Филипп со всех ног к стану, бежит, торопится, от жары почти задыхается и смахивает рукой пот с лица. А когда добежал, то в горле так пересохло, что не мог слово сказать и бросился к воде. Пьет он жадно воду, а хозяин строго спрашивает:

— Где быки? В чем дело? Говори!

Выпил Филипп кружку воды и сказал:

— Поймал их на хлебах старик Переселков. Велел он вам к нему ехать.

— Проспал быков?! — заорал Емельянов. — Что ж теперь за твой сладкий сон я своими деньгами буду расплачиваться? — Он схватил ременный кнут, размахнулся и закричал: — Получай, босота несчастная!

Филипп почувствовал такую жгучую боль, что в глазах потемнело, и он завертелся на одном месте. Когда же опомнился, то увидел, что хозяин был уже далеко…

Почти всю ночь Филипп не спал: от сильного удара кнутом горела вся спина.

Через полтора месяца работы, пахарь и погонщик получили разрешение переночевать дома, чтобы помыться в бане и на другой день в воскресенье вернуться в поле к стану.

Дома Филиппа узнали с трудом. Он стоял перед матерью весь в пыли, обросший и грязный до черноты. Искусанные оводами и комарами руки и ноги были расчесаны до крови. А когда Домна Климовна сняла с него рубаху, то ахнула и залилась слезами, увидев красный рубец через всю спину.

— Кто же тебя так изувечил, родной мой?

— Хозяин. Быков я проспал. Ушли они в обед в чужое поле, вот он меня за потраву кнутом…

— Ах, чтоб у него рука отсохла, у кровопийца! Чтоб он издох, как скотина, проклятый! — ругалась Домна Климовна.

Она стригла сына и глядела на его ноги, распухшие от беспрерывной ходьбы.

— Милый ты мой, — заплакала она навзрыд. — Видно, не в доброе времечко родился ты на свет…

— Ладно, мама, не плачь, — утешал ее Филипп, — как-нибудь доживу до срока.

Расстроен был и Андрей Иванович. Он сидел около стола и думал о дальнейшей судьбе сына. Жаловаться некому — ни старосте, ни в суд — пустое дело. Взять сына домой до срока — Емельянов деньги не отдаст.

В октябре работы закончились, Филипп вернулся домой, чтобы переодеться, а потом отнести хозяйскую одежду и получить расчет.

Был праздник Покрова. Филипп вошел в дом Емельяновых, помолился на иконы, поздравил с праздником и сказал:

— Вот, дядя Никита, я принес вашу одежду и хочу получить деньги за работу.

— Деньги? Какие деньги? — скосоротился Никита. — Я твои деньги отдал за потраву старику Переселкову, и теперь от меня тебе денег нет.

Малявин со злостью бросил тряпье на середину комнаты и выбежал на улицу.

Он влетел в свою избу с изменившимся лицом, дрожа как в лихорадке.

— Что с тобою, сынок? — в испуге спросила мать.

— Не получил я деньги! Никита сказал, что за потраву их отдал.

— Чтоб он, пузатый пес, подавился ими! — только и смогла сказать Домна Климовна.

— Вот и проработал я, мама, все лето задаром, покормил вшей хозяйских, и от кнута еще след остался.

Домна Климовна молчала в растерянности.

— Или отпускайте меня на Афон, — продолжал он, — или