Детство и юность Малявина - Иван Филиппович Москалёв

— Стою, дядя Савелий.

— Буквы знаешь?

— Знаю.

— Говори.

— Аз, буки, веди, глаголь, добро…

— Не тарахти… так, так… голосом тебя бог наградил, в армию бы командовать… А читать умеешь?

— Умею, по слогам только.

— Дело. Садись к ребятам. Они у меня тоже эту механику одолели. Ближе, ближе к букварю. Дальше пойдем, как положено по артикулу…

И стал Филипп учиться сразу в двух «школах»: в поповском доме и в доме фельдфебеля. Дядя Савелий понравился Филиппу простым немудреным разговором, рассказами о солдатской жизни, о войне. Он скоро заметил способности своего ученика к рисованию, смотрел рисунки, хвалил:

— Все как есть правильно. Славный вышел бы из тебя иконописец, — и задумывался.

У дяди Савелия Филипп чувствовал себя проще и свободней, чем в доме священника, где его пугала чистота и какая-то особенная вежливость.

Если тут, среди друзей, занятия проходили легко и даже весело, то там охватывала робость, он казался себе темным, забитым и понимал, какое большое расстояние отделяет его от священника Стратонова и его дочери. Реже и неохотней стал он ходить в поповский дом.

Рядом с домом Паниных жила семья Кораблиных. К ним ежегодно в летнее время приезжал в гости дальний родственник — монах одного из монастырей Старого Афона. В избе Паниных его заинтересовали висевшие на стенах рисунки Малявина. Однажды Кораблин зазвал Филиппа к себе, стал расспрашивать о родителях, о его жизни, чем приходится заниматься дома, учится ли он. Филиппа немного смешил странный вид взрослого человека в черном длинном одеянии и с волосами до плеч, как у женщины.

— Видал я, брат Филипп, твои рисунки, — сказал монах. — Талант у тебя большой. Если ты не будешь учиться у настоящих художников, то он пропадет, а это грех. Но твои родители живут бедно и помочь тебе ничем не могут. Поэтому я и думаю, брат Малявин, — если ты согласен, — определить тебя в нашу монастырскую художественную мастерскую на святом Афоне. Там есть и кисти, и краски, и все другое для работы, чего здесь ты вряд ли увидишь.

У Филиппа даже замельтешило в глазах, когда он услышал о художественных мастерских, кистях и красках.

— Согласен ли ты ехать со мной? Ты слышишь меня, брат Филипп? — спрашивал монах.

— Я готов ехать хоть сейчас, — ответил Филипп, — только не знаю, отпустят ли меня родители…

— С твоим отцом и матерью я буду говорить сам. А приду я к вам в воскресенье. И вот еще что, брат Малявин, вечерами по воскресеньям у нас собираются любители хорового пенья, а у тебя хороший бас. Приходи к нам. Будешь в хоре петь.

— Приду, приду, — сказал Малявин, мечтая о мастерской и о красках. Дома он ничего не сказал родителям о разговоре с монахом, не желая волновать их раньше времени. А в воскресенье Филипп ушел из дома на весь день, чтобы не присутствовать при беседе монаха с родителями.

Приход Кораблина озадачил Малявиных. А тот снял с головы скуфейку[2], перекрестился и сказал:

— Мир дому сему!

— Благодарим, — заторопились с ответом хозяева избы. — Проходите, проходите, садитесь вот здесь, тут чище…

Монах не торопясь прошел к передней лавке, медленно опустился на нее и внимательно осмотрел стены избы, на которой красовались рисунки Филиппа.

— Как поживаете? — спросил монах.

— Похвалиться нечем, Иван Ермолаевич, семья прибавляется, и бедность верх берет, — ответил Андрей Иванович.

Домна Климовна разглядывала нежданного гостя и думала: «Чего тут у нас надо длинногривому, в толк не возьму».

— Это рисунки сына вашего, что к Паниным ходит? — услышала она и с готовностью ответила:

— Его, его, он этим занимается. Я уж и ругала и била его за это…

— Как можно! Талантом большим его бог наградил.

— Чем это?

— Талантом, способностями к художеству. Учиться ему надо, и будет он хорошим иконописцем. Тогда и вам помогать станет. Сами вы едва ли можете его на ученье определить…

— Где там, — махнул рукой Андрей Иванович, — за душой и копейки нет.

— Вот я и предлагаю вам отдать сына в монастырь на Афон, будет он учиться в художественных мастерских. Со мной он и уедет туда…

— А что, мать, не отдать ли нам в самом деле Филиппа? — обратился к жене Андрей Иванович.

— Не бывать этому! Пока я жива — никуда своих детей не отпущу! — гневно ответила Домна Климовна. — Это сирот в монастырь отдают, а у него и мать и отец есть…

Домна Климовна со слезами на глазах набросилась на монаха, выгоняя его из избы:

— Уходи отсюда, уходи! — кричала она. — Не добро ты принес нам, а зло.

Монах быстро удалился, а дети, услышав плач матери, тоже подняли крик.

Андрей Иванович долго успокаивал семью и расстроенный вышел из дома, чтобы посидеть с соседями на завалинке.

К вечеру вернулся Филипп и, не зная о случившемся, попросил у матери что-нибудь поесть. Но Домна Климовна схватила его за волосы и стала кричать в гневе:

— Не ходи к Паниным! Через тебя, неслушник, я столько греха сегодня натворила! Монаха из избы выгнала! А не ходил бы ты к Паниным — он и не знал бы про тебя.

Так закончилась первая попытка получить художественное образование.

Но Филипп не смирился. Напротив, он с какой-то яростью продолжал неутомимо заниматься рисованием. Он стал срисовывать иконы. Их охотно приобретали соседи, а затем и другие односельчане. Любил Филипп делать всякие фигурки из сухого дерева, много из его рук вышло кукол, которые он тоже раскрашивал цветными карандашами. Продолжалось, хотя и со всякими помехами, его обучение грамоте.

Четырнадцатилетний мальчик работал и в доме и в поле, наравне с отцом, но семья, как и прежде, жила в постоянной нужде, и однажды Домна Климовна завела такой разговор с мужем:

— А не отдать ли нам, отец, Филиппа в погонщики к Емельянову? Он, даст бог, справится с этой работой, а мы дома как-нибудь без него обойдемся. Проработает он все лето у него до покрова,