Детство и юность Малявина - Иван Филиппович Москалёв

Испуганная Домна Климовна обратилась к мужу:

— Чего ты молчишь? Разве не слышишь, что сын говорит?

— Я, мать, уже свое слово сказал тогда, когда к нам монах приходил, а сейчас твоя очередь сказать.

— Уезжай, уезжай, — стала говорить она сыну со слезами на глазах. — Вижу, не хочешь ты жить с нами и помогать нам.

— Я, мама, от помощи не отказываюсь, но как помочь? — спросил Филипп.

Домна Климовна поняла, что ей не удержать около себя сына и согласилась на поездку в какую-то далекую Грецию.

Зиму Филипп вместе с отцом валял валенки, плел лапти, ухаживал за скотиной, а в свободное время писал иконы и продолжал украшать новыми картинами стены своей ветхой избенки.

Наступила весна 1885 года.

В первых числах июня монах Кораблин опять появился в Казанке.

Андрей Иванович пошел к нему.

— Мы согласны отпустить сына на Афон и просим взять его с собой.

— Пусть собирается. Поедем мы числа пятнадцатого сентября. Готовьте ему деньги на дорогу.

— А много ли надо-то? — спросил Андрей Иванович.

— Не меньше тридцати пяти рублей.

Словно палкой по голове огрел он этими словами Андрея Ивановича. «Где же мы столько найдем? — думал он. — За душой копейки нет…» Но поблагодарил Кораблина и пошел домой.

Филипп нетерпеливо ожидал отца.

— Ну что, батя, сказал тебе монах?

— Согласился он взять тебя в сентябре, но денег-то сколько надо на дорогу — тридцать пять рублей! — и Андрей Иванович со стоном опустился на лавку.

— Тридцать пять рублей! — воскликнула Домна Климовна и ударила себя руками по груди. — Где же мы возьмем такую деньжищу?

— Ничего, мама, не надо расстраиваться. До сентября еще далеко, как-нибудь добудем деньги. Надо, батя, поработать нам до сенокоса на кладке саманных стен. Многие уже предлагали такую работу. А как свое сено скосим, то поедем на валовую в казачьи пределы, там тоже немного подработаем. Вот и наберем на дорогу.

Андрей Иванович, кашлянул и сказал:

— Эх, сынок, рассудил-то ты хорошо, да не был ты на валовой работе и не знаешь, что некоторые там не только здоровье, но и жизнь свою теряют.

— Ну так что же, батя, не все же там помирают. Многие хорошо зарабатывают и приезжают с деньгами.

На этом разговор закончился.

Подошло время сенокоса. Отец и сын косили в две косы. Андрей Иванович испытывал Филиппа: пытался уйти вперед от него, но тот не отставал. «Выходит, парень в силу вошел, — думал Андрей Иванович, — можно и его взять на валовую работу в уральские казачьи пределы».

В Любимовке казаки нанимали крестьян для полевых работ. В базарный день много мужиков понаехало в волостное село Любимовку, среди них были Андрей Иванович и его сын. Вместе со своими односельчанами они нанялись на работу к богатому казаку Прохорову на хутор Силкин. Казак поставил условие: косьба должна начаться на другой день с восьми часов утра и будет продолжаться целые сутки с перерывами на обед и ужин. Сам Прохоров будет наблюдать за работой и заплатит каждому по три рубля, а если кто-либо из косцов не выдержит и отстанет в работе, хотя бы на один час, тот денег не получит. Когда же за сутки будет пройден большой круг, каждый косец станет косить по своему усмотрению и получит плату с десятины.

На утро после завтрака и подготовки кос в восемь часов казак подал команду:

— Начинайте, ребята, с богом!

Двадцать косарей сняли картузы, проговорили; «Господи, благослови» и стали друг за другом. Филипп встал за отцом. Впереди всех казак выставил «гонца» — самого сильного и выносливого мужика, за которым должны следовать остальные. Он косил за особую плату. Прохоров на рыжем коне указывал путь. Дружно и в лад зазвенели косы. К обеду стало припекать солнце. Обед был недолгим: косари наладили косы и снова пошли вперед вслед за казаком на рыжем коне. На них взмокли рубахи, тело точно наливалось свинцовой усталостью, но наступил ужин — один час отдыха, и опять мужики принялись валить траву, которой, казалось, не было конца. В ночную прохладу косить было легче, но к утру Филипп почувствовал слабость и стал отставать от отца. Тяжелели руки и ломила спина, в голове шумело, в горле пересыхало, хотя он часто пил воду, которую рядом вез мальчик. Началась тошнота, руки стали как будто чужими. «Неужели упаду? — со страхом подумал Филипп. — Нет, — решил он, — надо держаться во что бы то ни стало». А солнце уже поднялось высоко, и другие косцы тоже стали отставать друг от друга. Филипп совсем ослабел. Он видел, как сверкала его коса, но совсем не чувствовал своих рук.

— Когда же конец? — спросил Филипп отца.

— Скоро, сынок, держись… Вон, видишь, казак смотрит на часы…

Прохоров медленно положил часы в карман, окинул взглядом всех косарей и крикнул:

— Кончай, ребята, время вышло!

Звон кос сразу оборвался. Стало необыкновенно тихо. Андрей Иванович поспешил к сыну, который был бледен и качался, как деревцо от ветра. Он обхватил его рукой, а другой замахал, крича водовозу:

— Скорей, воды давай!

Мальчик быстро подвез бочку, и Андрей Иванович, взяв ведро с водой, стал лить ее на голову сына. Филипп, наконец, пришел в себя, увидел собравшихся вокруг него косарей и спросил:

— Как, батя, я выдержал?

— Выдержал, выдержал, сынок.

— Значит, мы заработали шесть рублей! — обрадовался Филипп. Он совсем оправился, твердо встал на ноги, но Андрей Иванович, хотя и нес обе косы на плече, продолжал поддерживать сына рукой и вел к стану. Вконец измученные косари, как только подошли к стану, один за другим, как снопы, падали под свои рыдваны на постеленное свежее сено. Все они отказались от завтрака, привезенного с хутора рабочим Прохорова. Тишина солнечного дня нарушилась тяжелым дыханием и храпом мужиков. Филипп проснулся и увидел солнце почти над головой. Все тело ломило. Напротив, подложив под себя охапку сена, сидел дед Прокопий Иванников и посасывал деревянную трубку, начиненную крепким самосадом. От него валил дым, как из печной трубы. «Надо