Детство и юность Малявина - Иван Филиппович Москалёв
— Как ловко! А я и не знал.
Скоро все было готово. Ребята расставили силки, отошли в сторону и стали ждать. Через несколько минут послышался писк и возня зверька, попавшего в силок. Друзья бросились к норке. Филипп прибежал первым, выдернул колышек и поднял над землей затянутого петлей жирного суслика.
— Ишь, как зубы скалит. Гладкий какой. Видно, много хлеба нашего поел. Вон и еще попался, — указал Филипп на соседнюю норку.
Ваня побежал на писк, выдернул и высоко поднял колышек:
— Ага, попался, голубчик!
Ребята задумались: ловить еще или не нужно?
— Вредные они, — сказал Филипп, — а убивать их не хочется. Давай лучше рисованием займемся.
Ваня даже не знал, что значит рисовать.
Филипп набрал полную горсть углей от прошлогодних костров, подошел к палатке, сказал уверенно:
— Вот смотри. Икону буду рисовать. Георгия Победоносца. Дома у нас такая есть.
Он присел на корточки и стал вырисовывать коня. Потом занялся седоком с копьем в руке, под конем же изобразил змея-разбойника с разинутой пастью, в которую Георгий Победоносец вонзает свое копье. Филипп окончил работу и отошел в сторону, разглядывая ее. Ваня удивленно глядел на картину и молчал.
— Не идут еще ваши на обед? — спросил Филипп.
— Не, все работают.
— Ну тогда надо что-нибудь нарисовать на другой стороне палатки, — л Филипп принялся изображать войну русских с турками. Когда картина была закончена, он полой рубахи вытер запачканные руки, взял на руки Лексанку и сказал:
— Приходи ко мне после обеда.
— Приду, приду, — торопливо ответил Ваня.
Филипп с Лексанкой и Мавруткой ушел, а Ваня стал готовиться к обеду.
В это время подошли родители.
Мать Вани скрестила руки на груди и произнесла испуганно:
— Чудо-то какое господнее! Гляди-ка, отец, неужели наш Ваня написал икону Егория Победоносца? — и она стала креститься и читать молитву.
Ваня сказал:
— Это не я, а Филипп Малявин.
А родители уже осматривали вторую сторону палатки и обсуждали картину.
— Ох, отец, ужас какой: люди друг друга убивают, вон и голова отрубленная валяется.
— Да, война настоящая, что и говорить.
— Грех и смотреть-то на все это.
После обеда родители, уходя на работу, остановились перед иконой и перекрестились.
— Теперь и в поле можно богу помолиться, — сказала мать. — Спаси и помилуй нас, грешных, Егорий Победоносец.
* * *Страдная пора подружила мальчиков, хотя они и жили довольно далеко друг от друга, на разных концах села. Ваня любовался ловкостью Филиппа, который мог залезать на такие высокие тополя, что голова кружилась смотреть на него. И выдумщик он был большой. Как-то зимой они вдвоем начали лепить снежную бабу в рост человека. С помощью заостренной доски Филипп придал ей фигуру женщины, положил на плечи ей палку вместо коромысла, на концы ее повесил старые ведра, голову накрыл старой тряпкой, а туловище обсыпал растолченной сухой глиной. Если посмотреть издали, казалось, идет баба в шубе за водой к колодцу.
Закончили друзья работу к позднему вечеру, а с рассветом соседи не могли понять, почему баба с ведрами так долго стоит на одном месте. А когда убедились, что баба не настоящая, а из снега, долго смеялись и говорили:
— Ну и затейщик этот Филипп. И чего только не выдумает.
— Уж чем-нибудь да насмешит.
Привыкли Панины к Филиппу, и он себя чувствовал у них как дома. Часто он залазил с Ваней на печку и приступал к любимому делу. Садился спиной к стене, на колени укладывал широкую доску — крышку от большого глиняного горшка — и получался стол. Ваня услужливо подавал бумагу и с любопытством следил за рукой друга, из-под которой появлялись то икона, то какая-нибудь утварь, то большой серый кот. Пробовал Филипп учить рисованию и Ваню, даже брал его руку и водил ею по бумаге, чтобы нарисовать, например, кошку, но как только рука Вани оказывалась свободной, у того ничего не получалось.
Мать Вани, Прасковья Михайловна, всюду рассказывала о больших способностях Филиппа к рисованию. Работала она служанкой у священника Стратонова и там расхваливала Филиппа. Стратонов стал передавать с ней для юного художника бумагу и карандаши. Однажды священник попросил Прасковью Михайловну непременно привести к нему мальчика. Когда она сказала об этом гостившему у них Филиппу, тот в недоумении испуганно спросил:
— Тетя Паня, а зачем я ему нужен?
— Дочка у него есть. Почти твоего возраста. Хочет он, чтобы ты ее рисованию обучил.
Филипп покраснел и попятился к двери.
— Нет, нет, Филюшка, идем. Мне велено без тебя не приходить.
Дом Паниных и дом священника разделяла река. Они перешли ее и оказались перед большой усадьбой. Вошли во двор, а затем Прасковья Михайловна открыла дверь кухни и стала приглашать робевшего мальчика:
— Проходи, проходи смелей, Филюшка, да вот тут у порога раздевайся и разувайся.
Филипп скинул шапку и шубенку, сел на блестевший крашеный пол, какого никогда раньше не видал и, разматывая веревки от лаптей, с любопытством оглядывался вокруг. Его удивила какая-то особенная чистота в доме, сверкавшие стекла окон и блестевшие ручки дверей. Вот одна из дверей бесшумно открылась («Совсем не скрипит», — изумился Филипп), и появилась дочь священника, красивая и нарядная, как бабочка.
— Ах, вот он, художник! — воскликнула она. — Как хорошо, Прасковья Михайловна, что вы его привели к нам. Так пойдемте же к папе, — протянула она ему белую нежную руку.
Филипп сидел на полу босой и растерянно смотрел на порхавшую девочку, от которой струился нежный запах луговых цветов.
— Идемте, идемте! — торопила она.
Филипп вскочил и осторожно пошел за ней по скользкому полу. «Кататься, как на льду, можно, — подумал он. — А комната какая высокая и широкая: наша изба, пожалуй, вместе с крышей в нее войдет». В следующей комнате, где на полках было много книг, он увидел сидевшего за столом и что-то писавшего священника Стратонова. Тот резко поднял голову и, увидев босоногого мальчика, вышел из-за стола.
— Очень рад вас видеть,