Детство и юность Малявина - Иван Филиппович Москалёв

— Не говори так. Мальчик умный, особенный какой-то…

У семилетнего Филюшки появилась вторая сестренка Шура, и работы по дому прибавилось. Все меньше времени оставалось для рисования.

Любил он лепить из глины игрушки. Какое это было хорошее время, когда он собирал товарищей и уходил с ними на крутой берег речки, где была превосходная глина! Босоногие друзья в домотканых рубахах и штанах слушались Филюшку беспрекословно.

— Гришка, лопату бери и глину рой, — распоряжался Филипп. — А ты, Васек, воду таскай кружкой из речки, Петя будет песок носить, а мы с тобой, Ваня, начнем глину с песком месить.

Ребята бегали так, что их длинные, остриженные под кружок волосы разлетались по ветру. Самые маленькие, а среди них и Мавруша, сидели в отдалении и с удивлением смотрели на горячую работу.

Из приготовленной глины Филипп ловко лепил туловище какого-нибудь животного, затем для крепления ног и шеи втыкал в него палочки.

— Вот и конь получился, — говорил мастер. — На-ка, Вася, поставь его в холодок для просушки до вечера.

— А кому отдашь? — спрашивал тот.

— После работы будем об этом говорить. А сейчас надо наделать игрушек побольше, чтобы всем хватило.

Игрушки изготовлялись всякие. На жердочках висели колокола и кружки; на подставках выстраивались кони, коровы, козлы, гуси и куклы для девочек. Потом все делилось поровну и друзья уходили довольные подарками.

Но часто Филипп, увлекаясь игрушками, забывал о домашних делах, а за это ему нередко попадало от матери. Потом она начинала ругать и Андрея Ивановича:

— Ты, отец, брось баловать сына. Пора ему расстаться с игрушками да погремушками. И пусть перестанет ворота мелом мазать. Он уже большой, и если мы не будем учить его хорошему, то нечего ждать от него добра.

— Хватит, мать, об этом говорить, — останавливал ее Андрей Иванович. — Была бы сила в руках, ворочать тяжести он всегда сумеет, только и радости пока маленький… Ругаешь ты его, а от работы по хозяйству я не замечал, чтобы он отказывался и мне помогает. Да и мал он еще. Вспомни, мы тоже в его годы всякими играми занимались.

Весна 1876 года была суровая и дождливая, с холодными и сильными ветрами. Но не зря в народе говорят: «Весна холодная — лето не будет голодное». С половины мая начались теплые солнечные дни, все зазеленело и зацвело. Сенокос еще не начинался, работы в хозяйствах было мало, и по вечерам соседи Андрея Ивановича приходили к его избе посидеть на завалинке. Старики курили самосад, нюхали табак и чихали громко, до слез.

— Злой, как черт!

— Будто огнем прохватил. Хорош…

Начинались всякие рассказы.

— Ну и досталось нам с бабкой сегодня утром от Колюшки, — сказал Шамрин Матвей. — Принес он вчера вечером, Андрей Иванович, глиняного коня от твоего Филиппа ну и поставил на стол. А сам-то, видно, заморился, как снопик, упал на кровать и заснул. Рано утром в темноте стала бабка что-то искать на столе и, как на грех, свалила этого коня на пол. Разлетелся он на мелкие кусочки. А бабка не знает что и свалила, напугалась. Зажгла свет, смотрит: куски глины, будто голова лошадиная — игрушка, значит. «Ну, — говорю, — бабка, попадет нам с тобой от Кольки». И верно, как проснулся внучок, увидел коня разбитого, что крику было! Мать уговаривала: «Не плачь, Филипп еще сделает». Куда! «Филипп один, а нас много. Если будем колоть каждый день, разве он на нас успеет делать».

Шуйских Семен обратился к Андрею Ивановичу:

— Я часто думаю о твоем Филиппе: неплохо бы отдать его куда-нибудь поучиться. Хороший бы из него иконописец вышел.

— Да, — ответил Андрей Иванович, — ему богом даден этот талант. Но что поделаешь, бедность одолевает. Семья стала больше и нужды больше. Если только Домну Климовну с детьми продать, — горько улыбнулся он, — и тогда не хватит. Вот ведь беда какая. Нет, мужики, видно, из крестьян да гольтяпы ученых не бывает.

Соседи сочувственно вздыхали, кивали головами.

Незаметно подошло время сенокоса. Выделенные крестьянами делильщики поделили луга, и Андрей Иванович весь день готовился к горячей работе: отбил косу, починил грабли, смазал рыдван. Филипп очень хотел поехать на сенокос. Отец обещал взять его с собой и велел лечь спать пораньше. Филипп постелил на полу шубу и лег спать в лаптях, чтобы с рассветом не задерживать отца с выездом.

Летняя июньская ночь прошла быстро.

Андрей Иванович напоил сивку, запряг ее в рыдван и осмотрел все имущество, не забыл ли что в дорогу.

Домна Климовна подошла к спящему сыну.

— Вставай, — сказала она, дергая его за лапоть, — отец уже лошадь запряг. — Филипп вскочил, как ужаленный, и бросился во двор, протирая на ходу глаза. Отец сидел на рыдване и держал вожжи в руках.

— Садись быстрей, сынок, — сказал он, — а то соседи уже поехали.

— Я готов, батя, — ответил Филипп и прыгнул на рыдван.

Домна Климовна открыла ворота.

Андрей Иванович снял фуражку, перекрестился.

— Господи, благослови, — проговорил он.

— В час добрый, — провожая их, сказала Домна Климовна.

Улица наполнилась шумом и суетой. Сивка побежала рысью вслед за ехавшими впереди крестьянами.

— А где нам досталась сенокосная делянка? — спросил Филипп отца.

— Ниже Осинового пруда, — ответил тот.

Филипп впервые ехал на сенокос. Он с жадным любопытством смотрел по сторонам. Всходило огромное красное солнце. Трава сверкала каплями росы. Высоко в небе кружил коршун, пели жаворонки, дорогу то и дело перебегали суслики.

— Бать, скоро доедем?

— Аль, надоело ехать? Вон там наше место…

Филипп увидел в стороне стоявшие подводы и мужиков, а когда подъехали ближе, заметил и мальчишек своего возраста. Кое-кто ставил палатки[1], разбирал поклажу.

— Здорово, ребята! — пробасил, подъезжая, Андрей Иванович. Он слез с рыдвана и пошел к мужикам. Вскоре с помощью Филиппа поставил палатку и Андрей Иванович.

— Ну вот что, сынок, — сказал отец, — иди, рви клубнику да посматривай за лошадью.

Положив на плечо сверкнувшую косу, отец ушел, а Филипп взял