Детство и юность Малявина - Иван Филиппович Москалёв

— Айда, ребята, за ягодами!

Шумной стайкой мальчишки побежали вниз по косогору. Филипп рвал клубнику, бросая ее то в рот, то в горшок. Скоро горшок был наполнен крупными ярко-красными ягодами. «Вот уж будет гостинец маме и сестренкам!»

Завязанный старым платком горшок Филипп отнес и поставил в угол палатки, затем предложил друзьям ловить бабочек и собирать жуков.

Время до обеда прошло в беготне и гомоне. После обеда отец лег отдохнуть, а Филипп верхом на сивухе поехал к Осиновому пруду, чтобы напоить ее. Поехали с ним и другие мальчишки, напоили лошадей, потом купались, наконец, вернулись к опустевшему стану.

— Не поспать ли маленько? — сказал Семка Шуйских.

— Вот еще — спать, — ответил Филипп, — ночью выспимся. Давайте лучше порисуем. — Он набрал горсть обугленных палочек, заострил их ножом и, подойдя к своей палатке, приступил к работе. Уголь оставлял яркие следы на полотне. Сидевшие на траве мальчишки с удивлением видели, как из-под руки Филиппа вырастали солдаты в киверах и боевые кони. Он изобразил битву, о которой слышал от бывалых солдат, вернувшихся в Казанку.

Все было как на войне: всадники рубились саблями, кололи друг друга длинными пиками, падали с коней; всюду лежали убитые.

Мальчишки восклицали:

— Ух ты!

— Вот это да!

— Мне дядя про такую войну рассказывал.

А Филипп продолжал свое дело. На другой стороне палатки он изобразил рукопашный бой пехотинцев, где русские безжалостно кололи турок и стреляли из винтовок с колена. Художнику этого показалось мало, и он перешел к соседним палаткам, на которых нарисовал ехавших на сенокос мужиков, косцов на работе, валивших ровными рядами высокую траву; березки и пруд.

Вечером Филипп с волнением и страхом ожидал возвращения мужиков с работы. Увидев поднятые вдали косы, мальчик притаился в уголке. Вот мужики подошли, положили косы и заговорили изумленно:

— Мать честная, когда же он успел это сделать?

— Ну и сын у тебя, Андрей Иванович, знатный будет иконописец.

У Филиппа и страх прошел. Он вместе с отцом развел костер, помогая ему варить кашу.

За ужином мальчик услышал разговор мужиков, сидевших около соседней палатки.

— Да, кум, вот она какая, наша жизнь темная, — говорил Филипп Егорович Чесноков, — видишь, у парня талант какой, учить его надо, а где? Школы у нас в селе нет, нанять учителя Андрею Ивановичу не по силам. Так и пропадет парень за сохой… Помню, служил я в 63-м гренадерском полку, бывало, письмо прочитать некому — все солдаты неграмотные. И письма-то получали одно-два в год, вот и шли к ротмистру, царствие ему небесное — убили его на турецкой войне — он-то читал и писал нам письма. Несладко было и женам нашим: они дьякона просили письмецо написать. Не отказывал он, это так, но за каждое письмо пятак брал. А ты знаешь, кум, нелегко пятак в крестьянской жизни-достается.

— Что верно, то верно, — согласился Федор Полухин, — попы да дьяконы не очень торопятся учить детей наших, потому как привольно живется им среди нас, неграмотных…

Филипп из этих разговоров понял, что обязательно надо учиться, и спросил отца:

— А когда, батя, у нас в селе будет своя школа?

Ужин заканчивался. Андрей Иванович вытер рукавом рубахи усы и бороду, потом ответил в раздумье:

— Бог знает, когда она у нас будет. Староста наш Голев совсем о ней не думает. У него одна забота: как бы лишний раз в кабак заглянуть. А священнику Стратонову тоже не до нас: он свою дочь сам грамоте обучает. А без хорошего пастуха и стадо — сирота. Вот так-то, сынок…

Ложась спать, Филипп все думал о школе и мечтал о книжках с картинками, которые совсем редко приходилось видеть… С рассветом он снова пошел за ягодами, опять ловил разных насекомых, лазил по деревьям, проверяя гнезда птиц.

Под вечер работа закончилась. Подсохшая трава была собрана в большие копны, и рыдваны длинной вереницей потянулись домой.

Наступила пора уборки хлеба. На поле выехали всей семьей. Филипп часто поднимался на рыдване и, держась за плечо отца, смотрел по сторонам на уходящие вдаль волны поспевшей ржи. Маврутка тоже с любопытством озиралась вокруг, и только Лексанка крепко спала на руках у матери.

— Батя, а что там впереди белое? — спросил Филипп, указывая рукой.

— Это чья-то палатка.

Когда подъехали к ней, Андрей Иванович снял картуз и проговорил громким басом:

— Бог в помощь!

Старик Панин, жавший рожь с женой и двумя дочерьми, выпрямился, опустил серп.

— Спасибо, — ответил он.

— А хороша рожь-кормилица.

— Куда как хороша!

Андрей Иванович проехал саженей тридцать и остановил лошадь:

— Слезайте. Приехали и мы. — Он поднял несколько наливных тяжелых колосьев, концы которых оказались на уровне его почти двухметрового роста.

— Хороша, матушка рожь, — сказал он радостно. — Такой большой ржи я при своей жизни не помню.

В установленную палатку подвесили люльку и уложили в нее спящую Лексанку.

— Ну смотри, Филюшка, за Лексанкой, — сказала Домна Климовна, — далеко не отлучайся от стана.

Родители ушли жать рожь, а Филипп, посмотрев в сторону соседнего стана, увидел там сидевших мальчика и девочку своих лет.

Помня наказ не уходить от Лексанки, Филипп позвал их к себе, но они почему-то не шли. Пришлось ждать, когда проснется Лексанка. А как тяжело сидеть без дела! Но Лексанка скоро проснулась, и, хотя она всхлипывала, Филипп схватил ее и побежал к ребятам. За ним увязалась и Маврутка.

Белобрысый мальчик, как только они подошли, пригласил садиться рядом на траву.

— Вы на каком конце живете? — спросил Филипп.

— На Лягушевском.

— А мы на Орловском. Тебя как зовут?

— Иван Панин.

— А я Филипп Малявин. Эта сестра Маврутка, а маленькая — Лексанка.

— Вот мы и подружились, — сказал Ваня. — Какую бы нам теперь игру придумать? — Давай лучше сусликов ловить.

— А как их поймаешь? — удивился Ваня.

Филипп объяснил, как надергать волос из хвоста лошади, сделать силок в виде петли, закрепить