Пламенев. Книга 15 - Сергей Витальевич Карелин

Что он сказал бы мне, если бы мы встретились? Если бы говорил со мной, а не с пустотой?

Спрашивать было некого. Я выпрямился, убрал руку от столешницы. Свет в камне медленно пошел от головы к ногам. Образ стал прозрачным, потом тусклым, потом остался один камень.

Под моей ладонью на краю стола остался темный след.

Ларец открылся сам. Внутри, в гнезде из того же темного дерева, лежала склянка. С ладонь высотой, толстого стекла, запечатанная воском, и в ней, когда я поднял ее к свету, переливалось что-то густое, почти черное, с красным отливом, если повернуть. Весила она явно тяжелее, чем положено склянке такого размера. Когда поднес ее к лицу, подсохшая кровь на моей ладони ожила снова и начала капать на пол.

Я отставил ларец и открыл крышку. Листы не были бумагой: это был тонкий, гибкий, светлый материал, не рвущийся и не мнущийся. На нем, строка за строкой, ровным почерком без единой помарки шло то, о чем говорил отец.

Прочел первую страницу. Потом вторую. Мозг начал пухнуть. Это была не просто информация: в самом тексте будто содержалась энергия, которая входила в разум при прочтении и отпечатывалась в сознании. Но от этого становилось физически дискомфортно.

Плюс там говорилось о том, что произойдет после достижения Зерна. И хотя моя сила уже значительно превышала любого обычного Практика на Зерне, технически я еще не достиг этой стадии и не мог использовать техники Зарождения Звезды. А значит, эти записи сейчас были для меня бесполезны.

Сложив листы, убрал за нагрудник, к бумагам Сомова.

Снова взял склянку. Повертел ее еще раз. Пить сейчас или нести с собой? Возможно, она бы помогла мне во время финальной стадии прорыва на Зерно. Но кто знает, что меня ждет дальше? Как говорится, нет лучше времени, чем сейчас.

Я сорвал воск зубами и выпил залпом.

На вкус это были железо и земля, и в желудок странное нечто не прошло. Оно растаяло уже в горле, а дальше потекло уже в виде чистой энергии. Остановилось под грудиной, в той точке под солнечным сплетением, где теперь сидела искра, и оттуда устремилось во все стороны сразу.

Первым отозвался Столп. По нему прошло тяжелое, плотное тепло, и я его узнал: Единый. Он шел из искры, как шел всегда, но теперь его было столько, сколько искра никогда себе не позволяла.

В эликсире не могло быть Единого. Но там было огромное количество Падмы, которую мое тело прекрасно принимало, а искра трансформировала ее в Единый по вполне выгодному курсу. Он заливал Столп целиком, от Истока до Родника, и дальше — в те три Чары, что сидели вне тела.

Чары вспыхнули все сразу, за один вдох. Исток, Родник, Уста, Чело, Зарод, Лада с Лелей, десятая над головой, Корень под стопами и двенадцатая — нигде и везде. Десять огней, а с Животом и Ярло все двенадцать. Каждый вспыхивал вдвое плотнее, чем до того, и вплавлялся в Столп так, что его гнуло.

Сам Столп тоже менялся. Расщепление, что я был вынужден проделать при его формировании ради маскировки, и которое оставалось со мной все эти годы, потому что не получалось ничего с этим сделать, начало стремительно зарастать. Столп становился тем, чем и должен был быть изначально: опорой системы, базой и основой. И это, пожалуй, было даже приятнее, чем переход всех Чар на Единый.

Пришлось сесть на пол, потому что стоять в этом состоянии не получалось. Энергия слишком бушевала в теле: даже стоя на платформе Корня, я чувствовал, будто нахожусь посреди моря в десятибалльный шторм. Это длилось, по моему счету, минуты три. Потом кончилось.

Я встал. Столп снова был идеально целым, без малейших следов расщепления, и даже укрепленный и выправленный, ведь теперь его наполнял Единый. Двенадцать Чар на Едином горели ровно, без единого сбоя.

Позвал Ярло, и Чара ответила. Позвал Чело, и снова получил ответ. Ни одна из двенадцати даже не мигнула.

Пламя над ладонью все еще было алым, но это не так важно. Куда значимее то, что оно снова было мне полностью подконтрольно.

Не прекращая улыбаться, я раскинул восприятие, чтобы оценить, как выгляжу теперь со стороны… Восприятие дернулось и разогналось так, что зал за один миг пролетел передо мной весь до последнего камня в своде, и тут же сжалось до размеров стола.

Что-то было не так…

Я развернулся и двинулся к выходу. Остановился в колодце, глядя на тела. Восемь. Еще раз посчитал. Восемь.

Почему мне казалось, что было десять? Может быть, это было с теми двумя, что остались снаружи? Нет, тогда двенадцать… или восемь? Или десять?

Я помнил каждого из них по отдельности, помнил, кого и как убил, но сделать элементарную вещь — выстроить их в линию перед внутренним взором и пересчитать — просто не получалось. Это было так странно, что я засмеялся вслух.

Вернулся в зал, и зал поплыл. Но стены стояли на месте — плыло у меня в голове. Углы перестали сходиться, стол отъезжал, когда я на него смотрел, и возвращался, когда переводил взгляд.

Я потянулся за бумагами с именем возчика, под которым месяц шел по трактам. Фамилия была простая, из двух слогов. Я ведь называл ее столько раз… что-то связанное с птицами. Или рыбами?

Никак не получалось вспомнить… Почему я не мог вспомнить, черт⁈

Снизу, откуда-то из груди, поднялось что-то тяжелое. Злость. Не та короткая, которую гасила десятая Чара. Ровная, темная. Пришла она не из эликсира, а была моей. Лежала во мне давно: под Истоком, под рубцами — под всем. Эликсир просто убрал то, что ее держало.

Я нащупал за спиной древко, подтянул Крушитель, поставил его головой в пол и оперся на него обеими руками.

Несмотря на проблемы сознанием, я четко понимал, что со мной происходит. Три составляющих всего, что касалось Духа. Тело, энергия и разум.

На проращивании Единый пропитывал мое тело, и тело начало сбоить и отказывать. На наполнении то же самое происходило с Чарами. И теперь, когда благодаря эликсиру наполнение было преодолено за три минуты, настал черед разума перестраиваться под Единый.

Вот только от осознания не становилось ни на каплю легче или проще.

* * *

Когда я поднял