Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Протягиваю топор Ждану.

— Давай теперь ты. Бей в одно место, и не торопись.

Ждан берёт его двумя руками, взвешивает, смотрит на меня и, ничего не сказав, встаёт к корню. Первый удар он даёт с размаха, как колют дрова, лезвие соскальзывает и уходит в опору с таким звоном, что он отдёргивает руки. Второй выходит слабее, но точнее.

К десятому он перестаёт замахиваться от плеча и бьёт коротко, всем корпусом, как рубит Лука, и щепки от его ударов идут крупнее моих. Я сажусь на нижнюю ступеньку лестницы и смотрю, как он рубит, и дыхание понемногу выравнивается.

Последние два корня мы рубим по очереди. Когда отваливается последний, на опоре там, где он держался, остаётся бурая корка, плотная, будто въевшаяся. Ждан приносит ведро, мы мочим ветошь и трём, долго, сначала размачивая, потом счищая, пока под коркой не открывается тёмный металл.

«Заземление: контакт восстановлен».

Ждан стоит над опорой с ветошью в руке и смотрит не на строчку, которую видеть не может. Смотрит он на меня.

— Всё, — говорю. — Пошли пускать.

Выходим. Снаружи солнце уже поднялось над краем оврага, и мох на глыбе парит. Я встаю, чтобы мужики меня слышали, и показываю рукой на тот бок, где в начале лета разом исчез весь хлам.

— Брёвна вот сюда катите, к этому боку, шагов на пять от камня, не ближе. А доски отсюда пойдут, — показываю на другой торец. — Там не стойте.

Двое мужиков переглядываются, но Радим первым берётся за бревно, и за ним берутся остальные. Подкатывают одно, второе, кладут, как я показал. Я кладу ладонь на глыбу и толкаю пуск.

Земля вздрагивает. Гул поднимается снизу, из-под брёвен, ровный, низкий, и мужики разом отступают от наката. Ближнее бревно дёргается, сдвигается к глыбе, сначала медленно, потом быстрее, и уходит в мох, будто проваливается в него целиком, вместе с корой. Кто-то наверху ахает. С другого торца, на траву, одна за другой выходят доски, светлые, ровные, и ложатся друг на друга.

Мужики стоят, пока не уходит второе бревно и не выходит вторая стопка. Потом Радим молча подкатывает третье. Двое спускаются к доскам, берут первую стопку и несут наверх. Ещё двое начинают подкатывать брёвна сами, уже без моих указаний, следят, как уходит одно, и сразу кладут следующее. Через какое-то время у них складывается свой порядок: одни катят, другие носят, третьи наверху кладут доски в штабель, переложенный поперёк брусками, как у дворов в деревне. Кто-то смеётся, кто-то кричит Радиму, чтобы не зевал. Вниз и вверх по склону ходят быстро, будто доски ничего не весят.

Завид так и сидит на бревне у края. Смотрит, как растёт штабель рядом с ним, и, когда очередную стопку кладут ему почти под ноги, протягивает руку и ведёт ладонью по верхней доске, по всей длине.

— Крыши обновим, — говорит он Горану. — Дома к зиме утеплим.

Горан кивает и не отвечает.

Я сижу у глыбы, держу ладонь на мху. Гул идёт ровно, без рывков, и брёвна уходят одно за другим, а солнце понемногу поднимается выше оврага. В начале лета её хватало ненадолго, и доски на два воза мы набирали несколько дней. Сейчас она работает, и солнце уже стоит над головой, а потом сдвигается дальше, к бору, и накат на дне оврага с нашей стороны оседает на целый ряд.

Гул меняется, когда солнце переходит за бор и тень от сосен ложится на дальний склон оврага. Сначала он становится ниже на полтона, потом в нём появляются провалы: машина гудит ровно, затихает на вдох и снова набирает. Бревно, которое подкатил Радим, сдвигается к глыбе, останавливается и лежит. Гул обрывается.

Мужики стоят, кто с бревном, кто со стопкой на плече, и смотрят на меня. Наверху Завид приподнимается на палке.

«Завод лесообработки. Питание: снижение напряжения в сети. Работа приостановлена во избежание повреждения узлов».

Сломать ничего не сломалось. Машина встала, потому что села сеть — видимо, на длительную работу мощности подстанции не хватает. С тех пор пещера откалибровала шесть тёсовских камней, сегодня я поставил ей заземление, а в четвёртом гнезде у неё стоит камень из болота. И ещё одно: завод под Печищами сейчас стоит, потому что пускать его некому, а значит, весь запас пещеры, сколько его есть, пошёл сюда.

Выходит так. Камни дают ток ровно, сколько могут, и его хватает только на часть того, что тянет машина. Недостающее она весь день брала из запаса, сначала из нового камня, потом из призмы, и к вечеру выбрала его до дна. Камни ей этого не восполнят, они и так отдают всё, что принимают.

Проверить это отсюда нечем: пещера далеко, а машина показывает только своё. Проверка будет утром. Если завтра лесопилка снова пойдёт так же долго, значит, я прав.

А камень в гнезде себя оправдал. Без него я, наверное, увидел бы к полудню ту же строчку, что и в начале лета.

Выхожу. Мужики так и стоят. Радим держит руку на бревне, которое машина не взяла.

— Всё на сегодня, — говорю. — Сила кончилась. Завтра с утра опять пустим.

Горан спускается к глыбе по брёвнам, осторожно, проверяя каждое ногой, и встаёт рядом. Смотрит не на меня, а на накат, который с нашей стороны осел на целый ряд, и на штабели досок наверху.

— Больше не может? — спрашивает он. — Или ты сам устал?

— Не я, — говорю. — Ей силы мало. Сила-то к ней из камней идёт, из всех, что вокруг деревень стоят, и ваших, и наших. Какие почищены, те и дают. А дальние, в лесу, почти все стоят, как стояли, и не дают ничего. Вот если их все очистить, и тут, у Тёсова, и у нас, тогда и силы станет больше, и машина будет работать, сколько надо, хоть с утра до ночи. Тогда ей и запаса этого не понадобится.

Горан смотрит на меня, потом на бор за оврагом. Кивает.

Наверху Завид слушает, опираясь на палку. Я поднимаюсь к нему, и Горан идёт следом.

— Завтра так долго не будем, — говорю я обоим. — Утром часа три тут поработаем, а потом надо к дальним камням идти. Пока ходим, сила за ночь вернётся, и послезавтра так же.

— К дальним, — повторяет Завид. — Это ж Бажена звать, Мокея вам еще дам тогда.

Мужики перетаскивают наверх последние доски. Бревно, которое