Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

* * *

К большому ручью мы выезжаем, когда солнце уже садится за лес. Ручей здесь широкий и мелкий, бежит по камням, и у брода оба берега выбиты копытами до глины. На пригорке над водой чернеет старое кострище, обложенное камнями, а у ближней сосны нижние ветки обрублены на высоту человеческого роста. Горан говорит, что тут ночуют все, кто ездит в Тёсово, и что сам он стоял здесь ещё мальчишкой, с отцом.

Бажен распрягает лошадь и пускает её пастись на длинной верёвке, привязав конец к колесу. Дарин уходит с топором за сушняком и возвращается с охапкой, из-за которой видна только его макушка. Ждан развязывает Мартин узел: каравай, сало в чистой тряпице и отдельно завёрнутая варёная репа. Сало он режет сам, тонко, почти на просвет, как резала Ярина в новом доме, и раскладывает каждому на хлеб, себе последнему.

Едим у огня, на рогоже. С ручья тянет холодом. Днём ещё печёт, а сейчас, едва ушло солнце, на траве у воды садится роса, и ноги в мокрых лаптях начинают зябнуть. Конец лета, ночи уже холодные, как осенью.

Бажен первым уходит спать под телегу и укрывается шкурой с головой. Дарин ложится рядом с ним. Ждан засыпает прямо у огня, привалившись ко мне боком, и я перекладываю его на свёрнутую шкуру, а он даже не открывает глаз.

Горан сидит напротив меня, через огонь. Подкладывает сушняк по одной ветке и ждёт, пока она займётся, прежде чем взять следующую.

— Ярка, — говорит он, не поднимая головы. — Я тебе вот что скажу. Я ж вижу, как ты рассуждать стал, совсем не как весной. Весной-то из тебя слова было не вытянуть, всё сам по себе ходил, а теперь гляжу, будто вырос ты разом умом, не по годам вовсе. А уж про то, как ты камни запускаешь, и говорить нечего. — Он поворачивает ветку в огне, чтобы занялась ровнее. — Умный ты стал. Тебе одному как есть и скажу, а другим про то знать незачем.

Он молчит, и я жду.

— Мяса к зиме у нас и половины нет. Лом один на всю деревню ходит, Грач с ногой, Коршу ещё неведомо когда встать, а Ушак этот пока не охотник, а так, подручный. Камней на соль мало. Тех, что дикие нам за соль отдали, у меня семь штук в мешке, а купец по осени придёт и ему камни нужны, на соль да на сукно что менять. Зерна у нас будет вдоволь, да только одним зерном зиму не прожить, ты сам знаешь, каково оно без мяса. — Он подкидывает ещё ветку. — Мы ж с тобой говорили, Ярка: коли дальние камни очистить, так в лес вся деревня ходить сможет, за грибами, за ягодой, не одни охотники. А время-то уходит. Грибы через неделю-другую вовсю пойдут, за ними брусника. Успеем ли, как думаешь?

— Все дальние не успеем, — говорю. — До каждого дойти надо, а чистить их по одному. Но какие к деревне поближе, те успеем, если всем миром возьмёмся. За ними и бабы с корзинами пройдут.

Горан кивает, не поднимая глаз от огня.

Потом трёт ладони о колени, долго, будто у огня они не согрелись, а замёрзли.

— Ты не думай, Ярка, что я только про мясо да про доски. Завод твой дело большое, кто ж спорит. Доски, плитка, крыши новые, это всё видать, это рукой потрогать можно. А есть ещё другое, чего рукой не потрогаешь. — Он берёт ветку и не кладёт её в огонь, а так и держит, а сам слегка улыбается. — Урожай нынче такой, какого я с отцовских времён не упомню. Амбары под самую стреху засыпем. А народу ж у нас много-то и не надо. Знать, что еда будет, что работы хватит, что дома новые построим, вот и всё. С этим и зиму встречать не страшно.

Он наконец кладёт ветку, и она сразу занимается с краю.

— Ты вот то камни чистишь, то с камнем этим своим плитку делаешь, тебе и головы поднять некогда. А я с людьми говорю. С утра до ночи говорю: кто чего просит, кто с кем повздорил, у кого крыша течёт. И я тебе так скажу. — Он усмехается, уголком рта, невольно. — Нынче у нас на деревне почти каждая баба тяжёлая ходит. Я сперва и не понял. Одну увидал, другую, думаю, ну, бывает. А потом гляжу, а их полдеревни. Это оттого, Ярка, что у людей вера в глазах появилась. Что дальше лучше будет, а не хуже.

Пытаюсь вспомнить, видел ли я это сам, и не могу. Всё лето я смотрел на камни, на строчки, на корни в опорах, а на баб у колодца не смотрел ни разу.

— Я мальчишкой одну зиму помню, — говорит Горан тише. — Отец вот тут сидел, у этого самого ручья, и всю ночь молчал. Мы тогда из Тёсова пустые ехали, ничего нам там взаймы не дали, у самих не было. Он сидел и думал, как до весны дотянуть, а я лежал под телегой и смотрел, как он плачет, потому что ехал к голодным людям с пустым возом. — тут он отвернулся от огня, и продолжил, глядя в лес. — Одно дело, когда до весны еле знаешь, как дожить. А другое, когда дома новые ставим, когда мужики сами просятся лес возить и заготавливать на будущее. Веру людям мы дали, так что нельзя нам теперь людей подводить, Ярка. Коли поверили, так надо, чтобы всё получилось. И с плитой, и с грибами.

— Получится, дядька Горан, — говорю, хоть сам пока и не знаю, как нам все успеть. И сам думаю, что раз уж про веру разговор, самое время признаться и про камень что в топи достали.

— Дядька Горан, — продолжаю — тот камень, что Лом из топи достал, я в пещеру поставил.

Горан поднимает глаз от огня,

— Как это поставил?

— Там в пещере, кроме стола, есть места, куда такие камни кладут, чтобы они силу держали. Одно пустое стояло, туда я его и поставил. — Я подбираю слова, чтобы было понятно без пещеры перед глазами. — Завод, когда я его запускаю, как телега гружёная: с места тронуть тяжело, а потом уж сама катится. В ту минуту ему