Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

— Отрадой, — повторил он.

— Нравится?

— Нравится.

— Только по осени я раньше выеду, — сказал он погодя. — Раньше и вернусь.

Про ревизора он ничего не сказал. Про три свёртка под роспись тоже.

Корст пришёл, когда уже стемнело. В дом заходить не стал, вызвал Вейна за калитку и говорил тихо, оглядываясь на окно, где горела свеча.

— Влас этот, ревизор, от самого императора, — сказал Корст. — Не нашей гильдии чета. Говорят, до девок охоч. Ты на каждой деревне ему новую подкладывай, глядишь, подобреет. В отчёт напишет помягче.

Вейн промолчал.

— И вот ещё что. — Корст смотрел в сторону, на тёмную улицу. — Норму подняли. Три камня третьего уровня. И мелочи сто четыре. Против весны почти на треть больше.

— Три третьего, — повторил Вейн. — Ты ж сам говорил, третий столько не бывает с одного тракта.

— Говорил. — Корст пожал плечами. — Всем так подняли, не тебе одному. Кто не привезёт, тому для начала из города выезжать. В ближнюю деревню. Ревизор сказал, что бы была у вас персональная ответственность, а не просто обменяли сколько захотели.

Вейн молчал долго. Потом спросил, хотя ответ знал:

— А ты что думаешь, соберу?

— Никто не соберёт, — сказал Корст, и сказал почти мягко. — Ты же понимаешь. Ну поживёшь зиму в деревне. Деревня тут хорошая, рядом с городом, дома стоят, печи целы. А весной обратно позовём.

Весной. Вейн посмотрел на окно, где горела свеча и где жена, наверное, опять взялась за юбку. В феврале, если доктор не ошибся.

— Доброй ночи, Корст.

— Доброй, — сказал Корст. За все годы Вейн не слышал от него этих слов ни разу.

В «Золотой бочке» было почти пусто. Тихон налил пива, не спрашивая, и браги следом, тоже не спрашивая. Гавро сидел на прежнем месте, у окна, над кружкой, и кивнул Вейну, будто тот и не уходил отсюда с весны.

— Слыхал? — спросил Гавро, когда Вейн сел напротив. — Купцов менять будут. Корста твоего тоже сменят, к весне. Новый уже клич кинул по своим, кто весной по кольцам пойдёт. Так что этот круг у тебя последний, парень.

— Откуда знаешь?

— Сижу долго. — Гавро отпил. — Тут всё слышно, кто сидит долго.

Вейн пил пиво и не чувствовал вкуса.

— Ты вот что, — сказал Гавро и наклонился через стол. — Набери по кольцу камня столько, чтоб не всё сдавать. Чтоб себе осталось. На зиму, на весну, на что угодно. Работы в городе мало. Одна солеварня всегда берёт, туда хоть кого.

— Так и пойду на солеварню.

— Не пойдёшь. — Гавро покачал головой. — Солевары в тех пещерах дольше пары лет не живут. Купол с дальних выработок сошёл, давно уже. Там, где соль копают, его уже нет, а им про то не говорят. Ходят, копают, а через год кашлять начинают.

Вейн допил пиво и подвинул к себе брагу. Набрать, чтоб не всё сдавать. А рядом, на соседней телеге, будет ехать человек, которого за тем и послали, чтоб искать, где камень оседает мимо казны.

Домой он шёл медленно. Мостовая была сухая, пахло пылью и дымом из труб. Кольцо своё Вейн знал наизусть, двор за двором, колодец за колодцем, и считал на ходу, по привычке. Большие Гряды дадут мелочи, сколько дадут. Лысая почти ничего. Глухая Вода ничего совсем. Третьего уровня не даст никто.

Кроме одного места, может быть. Весной мальчишка из Печищ, худой, с чёрными от работы пальцами, догнал обоз на тракте, в чужой деревне, еле живой, и выкатил ему под ноги камень третьего уровня, за амулет. Хороший был камень, гильдия за него весной слова худого не сказала.

Вейн остановился посреди улицы. Потом пошёл дальше, быстрее, пока свеча в окне ещё горела.

Старую берёзу у дороги мы проезжаем первой. На нижнем суку ещё висит обрезок верёвки, сантиметров сорок, и чуть покачивается, хотя внизу ветра нет. Трава под берёзой вытоптана до голой земли. Бажен подбирает вожжи, лошадь прибавляет шагу, и Горан на передке рядом с ним смотрит только вперёд, на колею. Ждан сидит рядом со мной и, пока берёза не остаётся позади, смотрит в другую сторону, на поле.

Первый час никто не разговаривает. Телега гружена плиткой, переложенной соломой: Горан везёт Завиду целый воз на обмен, за доски. Мы со Жданом сидим сверху, на мешках. Солнце стоит почти над головой, колея сухая, и пыль из-под колёс тянется за нами длинным хвостом и долго висит над дорогой. Дарин идёт пешком у лошади, чтобы не грузить её лишним, и сшибает палкой головки репейника вдоль обочины, одну за другой.

Камни на тракте стоят редко, примерно на полдня пути один от другого, и у каждого свой просвет, у одного шире, у другого уже. Последний печищенский камень остаётся позади ещё до полудня. Вторым зрением, которое открылось у топи, видно, как за ним фон над колеёй понемногу густеет, ровно, без провалов, и так до самого вечера, пока впереди не начинает проседать снова.

Дома в карьере сейчас тихо. Третий воздуховод без пуска остывает, корку на стыке никто не надрывает, а Ждан, который каждый день разводил трещину ломом, жуёт травинку рядом со мной. Лесопилка, дальние камни, дорога назад: это неделя, если ничего не случится, и всю эту неделю Печищи простоят без плитки.

— А скотины у вас нынче много, Бажен? — спрашивает вдруг Горан.

Бажен отвечает не сразу, сначала объезжает яму на колее.

— Есть скотина. Коров голов тридцать, да козы почти в каждом дворе, а у кого и овцы.

— А на зиму сколько оставлять думаете? Мясо солите али живьём держите, покуда сено есть?

— Живьём держим, покуда сено есть, а там уж как выйдет. Ты про сено, Горан, у Завида лучше спроси, он тебе всё как есть скажет, а я больше по лесу хожу, чем по лугам.

Горан кивает и спрашивает дальше: далеко ли ходят за косулями, много ли берут за осень, кто у них кроме Бажена с Мокеем вообще в лес суётся. Потом про соль, потом про то, сколько купец взял с Тёсова камня весной. Бажен отвечает коротко, а Горан каждый раз находит, о чём спросить