Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Утром на Горановом дворе людей почти столько же, сколько было вечером, только не шумят. Стоят все вдоль плетня, молча, и мужики, и бабы. Тура вытаскивают из ямы на верёвке. Он щурится на свет, поднимается на ноги не сразу, сначала на колени, потом, упираясь связанными руками в землю. Плечо у него перетянуто грязной тряпкой. Под рёбрами, куда вошёл мой нож, он держится кособоко.

Его ставят посреди двора. Я стою у плетня, рядом с Силаном. Он сидит на чурбаке, самострел, как всегда, рядом с ним. Кира с Яриной стоят у ворот, Грач там же, у ворот, сидит на колоде, раненую ногу вытянул перед собой.

У ворот кто-то охает, и люди расступаются. Во двор входит Корш. Идёт он медленно, на каждом шаге сначала переносит вес на посох и только потом на ногу. Под другую руку его держит Ушак, и хромают они вдвоём, каждый на свою сторону. Корша я несколько дней не видел, и за эти дни от него остались одни кости: рубаха висит на плечах, как на жерди, ключицы торчат из ворота, щёки ввалились. Лицо у него не серое, как было в лесу, а жёлтое. На солнце это видно сразу: желтизна в коже, и белки глаз жёлтые, как старая кость. Кира говорила, что он почти не ест, проглотит пару ложек и держится за живот. Печень, должно быть, или что-то рядом с ней. Ему бы ещё лежать, и Кира ему это наверняка говорила. Сейчас она смотрит на него от ворот и молчит.

Ушака при свете я пристально разглядываю, кажется, впервые. В лесу и на заимке было не до того. Ростом он мне по плечо, худой, шея тонкая, а уши торчат в стороны так, что низкое солнце просвечивает их насквозь, и они горят розовым.

Они проходят мимо всех, идут в сторону Тура и встают посреди двора, на шаг в стороне от него. Корш опускает голову. Ушак смотрит себе под ноги, на Тура он не глядит ни разу.

Горан выходит к ним и встаёт напротив. Обводит взглядом всех троих.

— Троих судим, — говорит он, громко, чтобы у плетня слышали. — С тебя начнём, Корш. Скажи, зачем к нам пришли в деревню

Корш поднимает голову. Говорит он тихо, с передышками, свободной рукой придерживает живот пониже повязки.

— С Дёмой я пришёл. Травницу вашу Киру уводить. Пока ваши крыши горели, я у неё во дворе стоял. — Он переводит дыхание. — Не отпираюсь.

— Жечь кто придумал? — спрашивает Горан. — За солью шли, так чего ж миром не пришли? Позвали бы старосту, сели бы да сговорились. Мы меняться не отказываем.

— Дёма сказал не уйдет она миром. — Корш молчит, собираясь с силами. — А я миром хотел. Потому мы с малым у вас в бахче и лежали, с Кирой говорили за день до того. Звал её назад, как велено было. Она сказала: не пойду, хоть режьте. — Он сглатывает. — Я думал, на том и кончено, уйдём. А пришлые, что к нам по дороге прибились, Дёме своё твердили: деревни, мол, вас диких грабят, заманят да обманут. Дёма их и послушал. Вы, говорит, соль берите да крыши жгите, а мы травницу унесём.

Горан поворачивает голову к воротам. Кира встречает его взгляд и кивает, один раз.

У плетня гудят. Кто-то говорит вполголоса, но так, что слышно всем:

— Так чего тут судить-то.

— Без него, — говорит Грач от ворот, — до гряды бы не дошли. — Он молчит, потом добавляет: — Ни Киру, ни девку тёсовскую не отбили бы.

— Он за меня против своих встал, — говорит Кира от ворот. — Между мной и Дёмой. За то его свои же сзади по голове и огрели. Да так и бросили у вас в бахче помирать. Знали: сам не помрёт, так вы его за пожар засудите.

— Не дошли бы, — отзывается от плетня мужик с обожжённой рукой, обмотанной тряпкой. — Так ведь и идти бы не пришлось, кабы не они.

Кругом согласно гудят.

— Не по своей воле Корш шёл, — отвечает ему Кира, и гул стихает. — За мной их отец мой послал. Травницы у них в стойбище нет, вот меня и хотели увести, чтоб своих лечила. И не один Корш шёл, мужиков с ним хватало. Не было бы его, другие бы всё одно пришли. — Она замолкает, потом договаривает, глядя на мужика: — Выходит, через меня вам дома пожгли. За то лечить вас буду, всех, сколько умения моего хватит.

Мужик отводит глаза первым. Руку с тряпкой он убирает за спину.

Горан кивает, не оборачиваясь ни к кому.

— Поклялся он, — говорит Горан, теперь уже всем у плетня. — На крови. Я тогда не поверил, велел ему на ночь руки-ноги вязать. А он не обманул. Ни в дороге, ни потом.

Становится тихо. Потом из-за спин, от плетня, раздаётся мужской голос:

— Ну Корш, ладно. А этот, лопоухий, кто такой? Тоже ихний?

Ушак втягивает голову в плечи, и уши у него становятся совсем красными.

От ворот выходит Ярина. Лицо у неё пылает до шеи, но идёт она прямо и останавливается посреди двора, рядом с Коршем, лицом к плетню.

— Я скажу, — говорит она. Голос у неё срывается, и она начинает снова. — Меня с Настёной и Дуней вместе увели. Их там силой брали, кто хотел. И меня бы взяли. Корш не дал. Встал за меня, когда ко мне полезли, и с тех пор никто меня не тронул. И сам он ни одну девку не тронул, ни там, ни после. Я в том свидетель, при всех говорю. — Она кивает на Ушака. — И малого этого он при мне учил. Не пойдёшь, говорит, бабу силой брать не мужское дело. Ушак и не пошёл. Со мной у костра сидел, пока там…

Она замолкает. Потом поворачивается к Туру и сплёвывает ему под ноги.

— А этот насильничал. Всю ночь. Я слышала.

Тур усмехается и ничего не отвечает. У плетня больше не гудят. Бабы смотрят на Ярину,