Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Ян не отвечает. Он встаёт, переходит через горницу и садится к Силану с правого бока, со стороны мёртвой руки. Лука садится с левого, Малушу он пересаживает к себе на колени. Силан так и молчит. Так они и сидят, плечом к плечу, и никто из них не двигается.

Олёна поднимается, отряхивает подол и идёт к лестнице, наверх, к малой печи. Кира встаёт следом и выходит к вещам, которые Бажен сгрузил у ступеньки. Возвращается она с тяжёлым свёртком в холстине и кладёт его на выступ печи.

— Завид дал, — говорит она. — Солонины, да сала шмат.

Ярина молча подходит к печи. Кладёт на выступ обрезок доски, разворачивает холстину, достаёт нож и начинает резать сало, тонко, почти на просвет, ломтик к ломтику. По горнице сразу расходится запах солёного сала. Зорик перестаёт ползать и садится к печи поближе.

Ждан смотрит на доску, на сало, потом на дверь.

— Хлеба у Марты спрошу, — говорит он. — Авось не откажет.

И убегает, не дожидаясь, пока кто-нибудь ответит.

Олёна спускается с котелком, держа его за дужку тряпкой, и ставит на пол посреди горницы. Дедов котелок, тот самый, из халупы. Каша в нём ещё булькает, пар поднимается к балкам. Ложки, что я принёс утром, идут по кругу: на всех их не хватает, и едят по очереди, передавая соседу.

Ждан возвращается не один. За ним, пригнувшись под притолокой, входит Марта с ковригой хлеба в обеих руках, большой, тёмной, ещё тёплой, судя по тому, как она держит её через край передника.

— Вот, — говорит Марта. — Ждан сказал, хлеба у вас нет. Как же без хлеба в новом доме.

Она идёт к печи, к доске с салом, и уже тянется к ножу. Ярина оказывается у доски раньше. Берётся за ковригу с другого края.

— Дай, тётка Марта, я сама.

— Да я ж порежу, мне не трудно.

— Сама я.

Марта держит ещё мгновение, потом отпускает. Ярина кладёт ковригу на доску, прижимает её ладонью и режет ровными ломтями, от себя, на всех, считая глазами, сколько нас. Марта смотрит на её руки и больше не спорит.

Дед всё это время сидит у печи и слушает. Когда ломти начинают передавать по кругу, он поворачивает ко мне голову.

— Ярка, — говорит он. — День-то я точно не упомню, старый стал, а только недавно тебе пятнадцать сравнялось. Вот за то и поедим сегодня по-праздничному. С салом, с мясом да с хлебом.

Я сижу с ломтём в руке и не знаю, что сказать. Про день рождения Ярека я не знал ничего, даже месяца. Свой, прежний, я здесь ни разу и не вспомнил.

— Пятнадцать, — повторяет Марта и оглядывает меня с головы до ног. Качает головой. — Ох, как вырос-то. Рукава вон уже коротки.

Я опускаю глаза. Рукава и правда не доходят до запястий, а я до этой минуты и не замечал.

— Посиди с нами, — говорит ей Кира.

— Некогда мне, дела у меня. — Марта уже у двери. — Ешьте, ешьте.

И уходит быстро, почти бегом, так и не взяв ни ломтика.

Едим. Сало тает на тёплом хлебе, каша горячая, солонина жёсткая и солёная, её приходится долго жевать. Никто не разговаривает, слышно только, как стучат ложки о край котелка. Лука с Яном так и сидят по бокам от Силана, и Лука отламывает ему хлеб и кладёт в здоровую руку. Зорик ест у Киры на коленях, держит ломоть обеими руками и откусывает с краю. Потом вдруг перестаёт жевать и поднимает голову.

— Мама, а мне сколько?

— Пять тебе почти, — говорит Кира. — Просто ростом невелик.

Первым смеётся Прохор, за ним Олёна, потом все разом. Зорик смотрит на нас, обиженно, с набитым ртом, и от этого смеются ещё сильнее. Дед смеётся беззвучно, трясётся плечами и вытирает глаза.

За дверью уже темно. Свет от проёма стал серым, лица я различаю с трудом. Олёна поднимается забрать котелок, и тут с улицы, от самой ступеньки, раздаётся крик, громкий, с хрипотцой. Голос мне незнаком:

— Хозяин! Чей тут дом такой большой? Выходи на разговор!

Смех обрывается. Силан тянется к самострелу, который весь вечер лежал у стены за его спиной.

Встаю первым. Зорика пересаживаю Кире на колени и иду к двери. За спиной стукает о доски стремя, скрипит тетива, потом коротко щёлкает защёлка. Оборачиваться некогда.

На улице темно, только у плетня и дальше по улице качаются огни, много, я не успеваю сосчитать. У самой ступеньки стоит кто-то высокий, в темноте я вижу только плечи. Он стоит, согнувшись пополам, и трясётся. Не сразу понимаю, что от смеха.

— Хозяин! — выдавливает он уже своим голосом и хлопает себя по коленям. — Чей тут дом… такой большой…

Дарин. Договорить он не может. За его спиной, у плетня, смеются тоже, сначала один-два голоса, потом больше, и огни у плетня пляшут вместе с руками, которые их держат.

Что-то коротко свистит у меня над плечом. В ступеньку, совсем рядом с ногой Дарина, с сухим стуком входит болт и дрожит оперением.

Дарин замирает с открытым ртом. Смех обрывается по всей улице разом.

Силан стоит в дверях, привалившись плечом к косяку, самострел у него ещё у плеча, приклад прижат здоровой рукой.

— Больше так не шути, — говорит Силан. — Я таких шуток не люблю.

Он опускает самострел. Становится так тихо, что слышно, как у кого-то у плетня трещит факел.

Первым смеётся Горан, громко, от живота. Выходит к ступеньке из-за спин, с огнём в руке, и хлопает сына по загривку.

— Что, получил? Сам напросился. — Он поднимает факел повыше, и я вижу за ним людей, всю улицу, до самого колодца. — Принимай гостей, хозяин. Всем миром пришли.

Дарин, красный до ушей, наклоняется и выдёргивает болт из ступеньки. Тот сидит глубоко, приходится тянуть двумя руками. Дарин поднимается на ступеньку и протягивает болт Силану. Силан берёт, кивает ему и больше ничего не говорит.

Люди подходят не толпой, а по двое, по трое. Кузьма с сыном несут на плечах лавку, длинную, тёмную от времени, и ставят её вдоль стены дома.

— На вечер, — говорит Кузьма, отдуваясь. — Посидим, а там заберу. У вас