Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

— Кира, — говорю, и голос у меня срывается на первом же слове, приходится начинать снова. — Кира, живи в моём доме, и дети твои с тобой. Кровом и хлебом поделюсь, а ты уменьем своим.

Она кланяется ещё раз.

— Спасибо, хозяин.

Дед наклоняется ко мне и говорит негромко, чтобы у плетня не слышали:

— По старшинству спрашивают, Ярка. Кто в доме за нами с тобой первый, тот первым и просится. Она теперь, значит, после нас.

От ворот хлева к ступеньке подходит Силан, за ним Олёна.

— А мы с утра без спросу въехали, — говорит Силан. — Впопыхах, не по-людски вышло. Прохора вон дед уже пустил. А нас пустишь, хозяин?

— Вы ж уже внизу обжились.

— Обжились. А спросить всё одно надо.

Теперь понятно, почему все стояли у дома и не входили: спрашивать было не у кого, пока я не пришёл.

— Живи в моём доме, Силан, и твои пусть живут. Хлебом поделюсь, а ты делом своим.

Олёна кланяется в пояс. Силан кивает и остаётся стоять у ступеньки, пока Кира не проходит в дом.

Следом от ворот хлева подходит Лука. Встаёт перед ступенькой, одёргивает рубаху и кланяется низко, как Кира.

— Хозяин, пустишь?

— Живи в моём доме, Лука. Хлебом поделюсь, а ты работой своей.

Ян выходит за ним и повторяет всё слово в слово, только кланяется так, что чуть не тыкается лбом в ступеньку. У плетня кто-то фыркает. Отвечаю ему то же, что Луке.

Ждан смотрит на мать, отходит от телеги и тоже встаёт перед ступенькой.

— Хозяин, и меня пусти.

Он и так пущен, с матерью, но спрашивает всерьёз, и отвечаю я ему всерьёз.

Зорик отпускает мою штанину. Обходит меня, встаёт туда, где стояли все, и кланяется так неловко, что его заносит вперёд, и Ждан ловит его за рубаху.

— Хозяин, пусти!

У плетня смеются в голос.

— Живи в моём доме, Зорик, — говорю. — Хлебом поделюсь. А ты чем?

Он думает, задрав голову.

— А я на маленькой печке спать буду.

Ярина стоит у телеги одна. Узел она держит перед собой обеими руками, лента сверху сбилась набок. Стоит она у самого колеса, дальше, чем стояла, когда я пришёл. Похоже, она ждала, что всё решится как-нибудь само, без людей, и теперь не знает, куда себя деть. Она оглядывается на плетень. Там смеются над Зориком и расходиться не собираются.

— Хозяин! — кричит мужской голос из-за спин. — А новоселье-то когда? Выпить бы за новый дом!

Я открываю рот и не знаю, что ответить. Выручает дед.

— Через недельку-другую справим, — говорит он с порога. — Дай обжиться хоть чуть. Кормить вас пока нечем.

— Так мы со своим придём! — отвечают у плетня. — Чай не гордые!

Смеются опять, громче. Бабы у плетня переглядываются и косятся на телегу. Ярина видит это, перехватывает узел поудобнее и подходит к ступеньке сама. Смотрит она не на меня, а на узел.

— Хозяин, пусти пожить. Работой отплачу.

— Живи в моём доме, Ярина, — говорю. — Хлебом поделюсь.

Кира возвращается с порога, берёт её под локоть и смотрит на плетень.

— Со мной будет, — говорит она.

Бажен тем временем сгружает с телеги мешки и узлы к ступеньке, потом берёт лошадь под уздцы.

— К Горану я, — говорит он мне. — Староста ваш, ему и решать, куда чужого на постой.

Дед отступает в сторону и держится за косяк, пока мимо него проходят все. Зорика я снова беру на руки и вхожу последним. В доме он задирает голову и разглядывает потолочные балки.

Лавок в большой горнице ещё нет, и садимся мы прямо на пол, на доски. Дверь оставили открытой, света от неё пока хватает. Доски пахнут свежим деревом, под ладонью они гладкие, без заноз, Прохор строгал их сам. Силан садится последним: сначала опускается на здоровое колено, потом, упираясь левой рукой в пол, вытягивает больную ногу вдоль досок и так и оставляет. Малуша сразу устраивается у него под боком. Зорик ползает от одного к другому и трогает щели между досками пальцем.

Прохор стучит по полу костяшками. Звук глухой, с гулом, как по крышке пустого ящика.

Все смотрят на печь. Она стоит посреди горницы до потолочных балок, тёмная, из заводской плитки, шов в шов. Сейчас она холодная, топят наверху, но от неё и холодной трудно отвести глаза. Дед сидит к ней ближе всех и ведёт ладонью по нижнему ряду, по шву, как делал утром.

— Дядя Силан, — говорит Ян, и голос у него вдруг становится тонким. — Выходит, пришли мы. Где завод работает. Всё как ты рассказывал: и печка в избе, и доски на полу.

— И плитка, — добавляет Лука и кивает на печь. — С завода. Ты ж и про плитку говорил.

Силан молчит. Он смотрит на Прохора, Прохор на него, и оба ничего не говорят. Прохор снова стучит костяшками по доске, уже тише.

— Ой, да будет вам, — говорит баба Олёна и машет на них рукой. — Молчат они, гляди-ка. Все уж знают давно, что шли мы тогда лишь бы куда. А не ушли бы, так в земле бы уже все лежали, до одного. Спас ты нас, Силан. Всех.

Силан долго смотрит на свою вытянутую ногу. Потом говорит, негромко, и не парням, а куда-то между ними, в пол:

— Не знал я никакой деревни. Завод один видел, это правда, давно, на службе ещё. Лето мы там стояли, камни от леса чистили. Так и той деревни уж нет, завод года через три после нас встал. И прочие, какие знал, все при мне встали. А вам говорил, что есть.

— Зачем? — спрашивает Лука.

— Затем, что идти надо было куда-то. — Силан поднимает на него глаза. — Без цели вы бы раскисли. Сели бы у дороги, и я бы с вами сел. Весной таких по дорогам много было, сами видели.

Силан замолкает и больше ничего не добавляет. Ян смотрит на печь, потом на него.

— Обманул ты нас, что ли? — спрашивает Ян.

— Не обманул он. — Лука говорит резко, не дав Силану и рта раскрыть. — Спасал он нас так. Вот и привёл, куда обещал. Ты такие