Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Панель поднимается сама, стоит задержать на ней внимание.

«Носитель: Кравец А. / Ярек. Физические характеристики: 25% от нормы для перехода. Режим: стабильный. Питание: в норме. Нагрузки: в норме. Динамика за период: положительная, выше расчётной. Рекомендация: усилить выносливость».

Стабильный. У топи было «критический», с отдельной строкой про кровопотерю. «Выше расчётной» зацепило глаз. За эти недели было всё: ночные переходы, бой, носилки, жар. Похоже, система закладывала на такие нагрузки меньше, чем тело вытянуло. Двадцать пять держится, и то, что тело набрало тогда, осталось при нём, а не ушло обратно вместе с жаром.

Сажусь и оглядываю горницу. Солома, шкура, моя рубаха на гвозде, который Прохор вбил в стену вместо полки. Больше ничего. Встаю, выглядываю в среднюю. Дед спит на лавке. У малой печи пусто: ни котелка, ни ведра, ни плошки. Вчера мы с ним перенесли сюда шкуры, его лавку и мой мешок и на этом решили, что переехали. Воды набрать не во что, каши сварить не в чем. Переехали, как мужики: одни шкуры для сна.

Окна тут Прохор делал по-своему и объяснял мне это, пока навешивал ставни, два дня назад. Сами окна не широкие, в локоть с лишним поперёк и повыше в высоту, на ночь закрываются ставнями изнутри. На зиму щели законопатят паклей, поставят вторые ставни, и тогда свет пойдёт только через узкие прорези в самих брёвнах, по одной в каждой стене. Прорезь закрывается дощечкой, её двигают рукой в пазу, как крышку на пенале. Такого окна в Печищах не было ни у кого, у всех затянутый пузырь или тряпка. Прохор сказал, что с тёсовскими досками и ставни, и рамы можно делать, как в городе, и что по здешним меркам дом у нас выходит светлый. Летом так и вовсе: днём ставни настежь, и солнце ходит по полу из горницы в горницу.

Спускаюсь по лестнице, придерживаясь за перила. Внизу темнее и прохладнее. Большая печь стоит в своей горнице, тёмная, до самых балок, и от неё пахнет сырой глиной. Дальше, за перегородкой, маленькая комнатка без окна, а за ней хлев, пустой, с широкими воротами на улицу. Ворота приоткрыты, и в щель видно улицу, колодец и двух баб с вёдрами.

Дед наверху кашляет и зовёт меня.

— Ярка! Ты там?

— Тут. К Силану пойду.

— Иди, иди. — Слышно, как он садится на лавке. — Да по дороге котелок прихвати из халупы. И ложки. Я ж вчера и ложки не взял, дурень старый.

Силан со своими живёт у въезда в деревню, на краю поля, где весной гуляли Зольный круг, под навесом из жердей и рогожи. Навес поставили к празднику, на время, и так с тех пор и не снимали. Под ним телега, задом к стене, на телеге шкуры, две, лысые, вытертые до кожи. Рядом кострище, обложенное камнями, и котелок на рогатке. Олёна сидит у огня на корточках и мешает в котелке палкой. Малуша рядом, прижалась к её боку и смотрит в огонь. Прохор у телеги, чинит упряжь: зажал ремень коленями и протыкает его шилом, не глядя, по памяти.

Силан сидит на своём чурбаке у края навеса, больную ногу вытянул, самострел поперёк колен. Видит меня первым и кивает.

— Ярка. Рано ты.

— Выспался.

— Оно и видно. — Он оглядывает меня. — Отлежался. А то вернулся из лесу серый, как тот мох.

Олёна поднимает голову от котелка.

— Каши будешь? Жидкая, правда. Крупы горсть на всех, остальное вода.

— Спасибо, я поел, — говорю, хотя не ел. — Я за делом.

Лука с Яном спят в телеге валетом, под одной шкурой: с одного края торчит лохматая макушка, с другого пятки. Ждана не видно, его место на соломе с краю пустое. Значит, уже ушёл к бочке, воду возить.

Весь их двор помещается под этим навесом. Котелок один, миски Прохор вырезал сам, и они стоят рядком на доске у стены, пять штук, одна поменьше, для Малуши. Мешок с семенами, тот самый, что Лука пронёс через весь тракт, висит на гвозде над телегой, чтобы не достали мыши. Больше у них ничего нет. За всё лето я ни разу не слышал, чтобы кто-то из них попросил. Они колют, копают, возят и берут, что дадут.

— Дом готов, — говорю. — Перебирайтесь сегодня. Все.

Прохор перестаёт колоть ремень. Олёна смотрит на Силана. Силан не смотрит ни на кого, глядит на свою ногу.

— Молодёжь бери, — говорит он наконец. — Парням там самое место, им при деле надо быть, при тебе. А мы и тут поживём. Нам не впервой.

— Тут вы к осени только болезни наживёте, — говорю. — Ночи уже холодные. Роса вон по утрам пошла, и холодная уже. А зимой под рогожей что?

Силан молчит. Олёна отворачивается к котелку и мешает в нём дольше, чем нужно. Малуша смотрит то на меня, то на Силана и держится за Олёнин рукав.

— Внизу тогда, — говорит Силан. — При скотине. Наверх я по той лестнице не залезу, да и не наше это, наверху-то. — Он поворачивает голову к телеге. — Прохор, ты ж знал, что позовёт. Поди, и закуток там для нас уже приготовил.

Прохор смеётся в усы, не поднимая головы, и снова берётся за шило.

— Дом большой, — говорит он. — Надеялся, пустят перезимовать. Там есть уголок тёплый, между горницей и хлевом. Я его ещё когда стены клал приметил. Печь с одной стороны, скотина с другой. Зимой лучше места не сыщешь.

Смотрю на него. Он ставил этот дом с весны, каждый день, венец за венцом, и за всё это время ни разу не сказал вслух, что оставил в нём угол для себя. Строил и ждал, позовут или нет.

— Он и дверь туда навесить хотел первой, — говорит Олёна, не оборачиваясь. — Да досок не хватило.

— Будут доски, — говорю.

В телеге шевелится шкура. Из-под неё вылезает Лука, лохматый, с отпечатком соломы на щеке, и смотрит на нас, ничего не понимая.

— Чего? — говорит он.

— Переезжаем, — говорит Силан. — Буди