Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Ярина видела это из горницы. Она ничего не сказала. Взяла ковш, намочила тряпицу в холодной воде и пошла к отцу. Положила ему на лоб, придержала рукой, когда он дёрнулся. Когда тряпица нагрелась, сменила. Потом поила его с ложки, по глотку, и вытирала подбородок, когда вода проливалась. Так и сидела с ним, пока он не затих и не уснул.

Тогда она собрала в корзину Кирины и Зориковы вещи, что накопились с дороги: рубахи, пелёнки, Кирину юбку с засохшей грязью по подолу, — и пошла на реку.

Дождь к тому времени перестал. У мостков, где тёсовские бабы стирали испокон веку, никого не было, и Ярина разложила бельё на досках и стала полоскать. Вода была холодная, руки сразу покраснели. Она тёрла, выкручивала, била вальком на доске, снова полоскала.

Девки пришли, когда она достирывала вторую рубаху. Пришли втроём, с корзинами на бёдрах, смеясь о чём-то своём, и замолчали, увидев её. Потом та, что посмелее, круглолицая, с толстой русой косой, поставила корзину и подошла ближе.

— Гляньте-ка, девки, — сказала она. — Старостина дочка чужие портки полощет. Да не чьи-нибудь, а дикаркины.

Другие засмеялись. Ярина не подняла головы.

— Полощу, — сказала она. — И буду полоскать. Она отца моего с того света тянет. Я ей и ноги вымою, коли надо, не переломлюсь.

Девки переглянулись. Круглолицая усмехнулась, медленно, со значением.

— Другая ты стала, Ярина, — протянула она. — Прежде бы уж вцепилась. Видать, всё ж усмирили тебя дикие в лесу-то.

Ярина выпрямилась. Встала, с вальком в руке, и лицо у неё залилось краской, от лба до самой шеи. Девки подались назад, все три разом: такую Ярину они помнили, и знали, что сейчас будет. Ярина стояла, валёк в опущенной руке, и с него на мостки капала вода.

— Дуры вы, девки, — сказала она. Голос у неё не сорвался. — Настю с Дуней вы там не видели. Как их там ломали. А их и сейчас ломают, пока вы тут зубы скалите. Со мной обошлось.

Круглолицая открыла рот и закрыла. Настёну и Дуню они знали с малолетства, с одной улицы, и Дунина мать до сих пор каждый вечер выходила за околицу смотреть на лесную дорогу. Никто больше не смеялся.

Ярина села обратно на мостки, взяла из корзины рубаху и опустила её в воду.

— А что другая стала, так то верно, — сказала она уже тихо, больше себе, чем им. — Дурой я была. Да сама того не знала.

Девки постояли. Потом взяли свои корзины и ушли дальше по берегу, к ивам, молча, не оглядываясь.

Ярина полоскала. Руки у неё немного дрожали, и она тёрла рубаху сильнее, чем было нужно. Сзади, с пригорка, зашуршала трава. Кто-то спустился к мосткам и сел рядом, на доски. Ярина повернула голову.

Это была Млава. Без корзины, без белья, с пустыми руками. Она ничего не сказала. Взяла из Ярининой корзины Зорикову рубашонку, опустила в воду и стала полоскать.

Долго они сидели молча. Только вальки стучали по доскам, да вода плескала под мостками.

— Батюшка есть просил, — сказала наконец Млава, не поднимая головы от воды. — Сейчас вот, пока ты тут. Проснулся и просит. А Кира ему только воды дала. Сказала, ты знаешь, как бульон сварить, вот сваришь, тогда и поест. А другого ему пока нельзя. — Она помолчала, выкручивая рубашонку. — Хорошо, что вы приехали.

Ярина кивнула. Ответить сразу она не смогла.

Ночью, когда в доме все уснули, Кира вышла из светёлки к очагу. Ярина сидела там на низкой скамеечке и штопала Зорикову рубашку при свете углей. Кира села на пол рядом, привалилась спиной к тёплому боку печи и долго смотрела в огонь.

— Камень я сегодня весь Зорику отдала, — сказала она, не глядя на Ярину. — До капли. Солнца не было, а он опять сипеть начал, ты слышала. Отцу твоему ничего не осталось. — Она помолчала. — Завтра, как солнце будет, первым делом к нему.

Ярина воткнула иглу в ткань и опустила рубашку на колени.

— Я видела, — сказала она. — Ты и так приехала. — Спасибо тебе, что приехала. И что матери тогда сказала, что я с тобой. А то б она меня к отцу и не пустила.

Кира перевела взгляд с огня на неё.

— Такую рану без камня не вытянешь, это верно, — сказала она. — Ярка мне не только камень дал. Он и знание дал, как чистить, как мыть, чтоб зараза дальше не шла. Да только знать мало, делать надо. А ты много делаешь. И рану промываешь, и за отцом ходишь, и стирку вон на себя взяла. Сегодня весь день с ним одна просидела. Гляжу на тебя, ловко у тебя выходит, будто всю жизнь при хворых. — Она помолчала. — Руки у тебя хорошие. Не боятся.

Ярина кивнула и снова взялась за иглу. Больше они об этом не говорили.

С этой ночи Ярина взяла дом на себя. Вставала затемно, варила кашу, ставила Кире миску прямо в руки, потому что сама Кира про еду не вспоминала. Выносила камень на солнце, едва оно показывалось над крышами, и переставляла следом за тенью. Сидела ночью у отца, чтобы Кира поспала хоть немного. Кира это видела и ничего не говорила. Только перестала за ней перепроверять.

Четвёртый день выдался ясный, жаркий, без единого облака. С утра Кира положила камень на подоконник в светёлке, подальше от тени, и повернулась к Ярине.

— В лес пойду, — сказала она. — До вечера.

Ярина подняла голову от квашни.

— Одна?

— Одна. Трав моих тут нет, ваша травница другое держит. А мне своё надо. — Она завязывала на поясе короб. — И мох. Помнишь мох-то? Которым у Корша рану закладывала.

— Помню.

— Принесу, будет так же ногу его спасать. — Кира затянула узел. — Камень весь день на солнце, вести его всё одно нечем. Ты смотри, как тень пойдёт, переставляй следом. Зорика пои с травой, я заварила, вон в горшке. Понемногу, да