Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

от ручья, два полных берестяных туеса, по одному в каждой руке, и тропинка вывела её на поляну. Над ручьём уже стоял вечерний туман, низкий, по колено, в осоке на том берегу перекликались кулики. Комары лезли в лицо, а отмахнуться было нечем, руки заняты. Она шла, глядя под ноги, и не заметила, как дошла до середины.

Столб стоял перед ней. Настёна остановилась. Постояла, не опуская туесов. Потом поставила один туес на траву, протянула руку и тронула пальцами место на высоте плеча, где дерево было вытерто до блеска. Дерево было гладкое, тёплое от дневного солнца.

Она постояла так ещё немного. Потом подняла туес и пошла к пещере.

Телега Радима въехала в Тёсово на другой день, после полудня. Радим не гнал, ехал шагом, чтобы не растрясти мальца, но и на ночлег вставать не стал. Когда стемнело, он сказал, что править будет сам, дорога знакомая, и так и просидел на передке до рассвета, ссутулившись, с вожжами в руках. Остановился только раз, у ручья, пока лошадь пила, и сам в это время стоял рядом и смотрел вперёд, на дорогу. Кира, Зорик и Ярина спали в телеге на соломе, укрывшись шкурами. Кира держала сына у себя под боком и на каждой колдобине просыпалась.

Утром Радим не остановился даже поесть, жевал на ходу сухарь. Зорик дремал у матери на коленях, завёрнутый в шкуру до подбородка, и амулет лежал у него на груди поверх шкуры, чтобы брал солнце. Ярина сидела сзади, свесив ноги с края телеги, и с тех пор, как из-за поворота показались первые крыши, смотрела только на них.

Тёсово пахло свежим деревом. У нескольких дворов лежали штабеля новых досок, ещё светлых, не успевших посереть под дождём. Один дом был перекрыт новым тёсом наполовину, и граница между старой, почерневшей кровлей и свежей шла ровно по коньку. Телегу заметили от первых дворов. Бабы выходили из калиток, вытирая руки о передники, мужики разгибались над грядами, дети бежали рядом с колесом, и к середине улицы за телегой тянулась уже целая стайка.

На Киру смотрели с любопытством: про печищенскую травницу из леса здесь слышали, а теперь увидели сами. Спутать её с деревенской было нельзя. За эти дни она исхудала и побледнела, и на бледной коже зелёные жилки проступили ярче прежнего, от запястий вверх, под рукава, и дальше по шее из-под ворота. Глаза на осунувшемся лице казались ещё больше и ещё зеленее, глубокие, как вода в омуте, и когда она поднимала их на кого-нибудь у плетня, тот отводил взгляд первым.

На Зорика смотрели с жалостью. Когда взгляды доходили до Ярины, бабы переглядывались, одна наклонилась к другой и что-то сказала ей на ухо, и та прикрыла рот ладонью. Старик у колодца отвернулся и стал смотреть в ведро. Ярина сидела прямо, руки на коленях, и глаз не опускала.

Третьяк стоял у своего плетня. Увидел её, взялся было за калитку, да так и не открыл.

Дом старосты стоял посередине деревни, большой, в два жилья, с высоким крыльцом на резных столбах. Купава спустилась с крыльца, едва телега остановилась. Сначала обняла сына, крепко, обеими руками, потом повернулась к Кире.

— Травница? — Она посмотрела на Зорика, на Кирины руки, на её лицо. — Ну, слава тебе господи, доехали. Проходи, проходи, милая, намаялась небось с дитём-то.

Ярина соскочила с телеги и подбежала к матери. Обхватила её обеими руками, уткнулась лицом в плечо, как маленькая. Купава обняла её в ответ. Руки у неё легли дочери на спину, похлопали раз, другой, но так и не сомкнулись. Смотрела Купава при этом не на Ярину, а поверх её плеча, туда, где у плетней стояли соседки.

— Живая, — сказала она. — Ну и слава богу.

И отстранилась первой. Поправила на себе платок, помолчала, потом кивнула на крыльцо, не дочери, а Кире:

— В светёлку их веди, Радим. Всё одно пустая стоит.

Светёлка была Яринина. Всё здесь осталось, как было в тот день: гребень на лавке у окна, пяльцы с недошитым рушником, на гвозде у двери лента. Кира положила Зорика на лавку, и он заворочался, но не проснулся. Ярина принесла из сеней воды, постелила поверх сенника чистую холстину из сундука, подоткнула её с краёв. Лента на гвозде так и висела, Ярина её не тронула.

За стеной, в горнице, Радим сел к столу, как был, с дороги, и Купава поставила перед ним миску со щами. Млава села напротив брата, подперев щёку кулаком. Радим ел и рассказывал.

— В Печищах я их дождался, на шестой день. Там дело такое было, мам. Дикие к ним пришли, будто за солью, меняться, а ночью крыши им подожгли, чтобы все на пожар кинулись. А сами тем часом травницу и увели. — Он хлебнул щей, отложил ложку. — Мужики печищенские в ту же ночь за ними пошли. Охотники ихние, Грач да Лом, ну и Ярек с ними. Мальчишка, а пошёл.

— Ярек, — сказала Купава. — Тот, что нашу лесопилку поднимал?

— Он. Догнали их аж за лесом, у топи, там и бились. Охотников поранили, Грачу стрелу в ногу всадили, и Ярек со стрелой вернулся, рука перевязана. Травницу отбили. Одного из тех гадов живым взяли, держат связанного. Остальные ушли, да не все целые, говорят.

Млава слушала, не отнимая кулака от щеки.

— А Ярина-то как с ними оказалась? — спросила она.

Радим взял ложку и помешал щи.

— Так это ж те самые, что наших девок увели. Одни и те же. — Он постучал ложкой о край миски. — Ярина с травницей сбежала, когда бились. А Настёна с Дуней не успели. Тех дальше увели, в лес.

Сказал он это без всякого тепла, как говорят о погоде. Купава поджала губы и ничего не ответила. Млава посмотрела на стену, за которой была светёлка, и тоже промолчала.

Дверь светёлки открылась, и в горницу вышла Кира. Постояла, оглядываясь, увидела за занавеской проход в дальнюю горницу и пошла туда. Ярина вышла следом.

Купава подняла голову от стола.

— Ты-то куда?

— Она помогает, — ответила Кира раньше, чем Ярина успела открыть рот. — Со мной будет.

И прошла мимо, не останавливаясь. Ярина пошла за ней. Купава так и осталась сидеть с полотенцем в руках.

В дальней горнице было душно. Окошко затворили от мух, и