Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Последним подошёл Дёма. Сивер насыпал ему горсть, ровно как всем. Ничего не сказал. Не наклонился. Дёма постоял, держа соль, и не уходил. Старик уже завязывал мешок.

Когда мешок был завязан, Сивер встал.

— Теперь другое, — сказал он. — Кто из вас в этом году не понесла, и к середине лета лёгкая ходит, сами знаете. — Он назвал три имени, одно за другим, без паузы. — Верба. Лозняна. Сойка. Пойдёте за зубью скалу. За кровью. — Он помолчал. — Жених тамошний невесту ждал, а невесту не привели. Пусть пока этих берёт. Дочь я на тот год сам приведу.

У огня стало тихо. Верба, младшая Ивина сестра, стояла позади всех, с корзиной в руках, и корзина у неё качнулась. Ива, сидевшая на земле с малым, подняла на сестру глаза и опустила. Одна из названных женщин сжала руки на груди. Другая посмотрела через плечо на столб посреди поляны.

— С ними пойдут Сыч и Лыко, — сказал Сивер. — Проводят туда и назад. К первым заморозкам чтоб вернулись.

Сыч и Лыко были два лучших охотника после Корша. Жмых посмотрел на них и отвернулся: лишних двух охотников на всё лето стойбище не имело, и каждый это понимал. Сивер понимал тоже.

— На тот год, — повторил старик, — сам за ней пойду.

И пошёл, опираясь на палку, к своему сухому ходу.

* * *

Вечером пленниц посадили к огню в женском углу и дали им работу. Настёне сунули охапку крапивы, мять на волокно, Дуне, которая уже пришла в себя, берестяную плошку с трещиной, шило и жилу. Рядом со своим делом сели бабы, и пока руки работали, говорили.

— Спать тут будете, с краю, — сказала одна, широкая, с тёмными зубами, не отрываясь от шитья. — Воду берите выше по ручью. Ниже не суйтесь, там шкуры мочат. Напьётесь оттуда, всю ночь животом маяться будете.

— И к общему огню без спросу не ходите, — добавила другая, помоложе. — Позовут, тогда пойдёте.

Широкая кивнула в сторону общего огня, где сидел рыжий мужик и строгал древко.

— Вон тот, рыжий, Жмых. К нему близко не подходите, даже воды не подносите. Жена у него ревнивая, глаза выцарапает, и никто ей слова поперёк не скажет.

— И к пришлому, что с плечом, — сказала третья, тише всех. — К тому вовсе не подходите.

Настёна мяла крапиву и кивала. Широкая посмотрела на неё, долго, с ног до головы.

— А тебе повезло, девка, — сказала она. — Дёма без бабы ходит. Значит, с тобой будет. Хоть до весны, а там поглядим.

Настёна ничего не ответила. Пальцы у неё жгло от крапивы, и она мяла её дальше.

Про Дуню бабы переглянулись и не сказали ничего. Дуня сидела у стены, вытянув замотанную ногу, с плошкой и шилом на коленях, и шило у неё в руке не двигалось. Кто её возьмёт, хромую, было не ясно никому. Сама она это тоже понимала.

* * *

Уходили на рассвете. Три женщины в дорожных накидках, с котомками за спиной, и два охотника с луками. Провожали их всем стойбищем, до края поляны. Женщины плакали, обнимали уходящих, совали им в руки узелки с вяленой рыбой, с сушёной черникой, кто что мог. Ива держала сестру за руки и что-то говорила ей быстро, сквозь слёзы, а Верба кивала и кивала. Мужики стояли молча.

Потом пятеро ушли под деревья, и лес их закрыл. Какое-то время ещё было слышно, как хрустят под ногами ветки, потом и это затихло.

Женщины у края поляны постояли ещё немного. Потом, одна за другой, повернулись и посмотрели назад, к пещере. У входа, в стороне от всех, стояли Настёна и Дуня. Дуня опиралась на палку.

Никто ничего не сказал. Своих увели, а чужих привели. Женщины прошли мимо пленниц в пещеру, и ни одна не посмотрела им в глаза.

* * *

Через несколько дней Настёну поставили чистить рыбу у запруды. Работа была грязная, и её давали тем, кого не жалко. Рыба шла косяком, мужики вытаскивали её вершами, и Настёна потрошила её ножом на плоском камне у воды, до крови исколов пальцы о плавники.

Вода у запруды была ледяная и прозрачная. Ручей бежал по гальке мелко и быстро, журчал на перекате, и на дне был виден каждый камешек: серые, рыжеватые, белые в крапинку. Выше запруды рыба стояла в струе против течения, тёмными спинками к свету, и чуть шевелила хвостами. Когда Настёна полоскала распоротую тушку, от рук уходило мутное облачко, вода уносила его за камни, и через миг на том месте снова было видно дно.

Рядом, на соседнем камне, сидела Ива. Малый у неё проснулся и заплакал, и она то прикладывала его к груди, то снова хваталась за нож, а рыба лежала перед ней грудой. Настёна посмотрела на неё. Потом, не спрашивая, подвинула Ивину кучу к себе и стала чистить её тоже.

Ива сначала ничего не сказала. Кормила малого, смотрела на воду. Потом, когда он уснул, положила его в корзину в тени и вернулась к рыбе. Какое-то время они чистили вдвоём, молча.

— Тебе годов сколько? — спросила наконец Ива.

— Двадцатый пошёл.

Ива кивнула. Вытерла нож о камень.

— Ты слушай меня, — сказала она, не глядя на Настёну. — Я тебе скажу, раз никто не скажет. Лето у нас короткое. К осени понести надо. Какая пустая к осени ходит, ту к столбу. На неделю. — Она мотнула головой туда, где за деревьями была поляна. — Объедки кидают, как собаке. Кто и не выстоит.

Настёна перестала чистить.

— А зимой, — продолжала Ива ровно, — еду делят по семьям. У кого мужик да дети, тем больше. Одной, без дитя, меньше всех дают. Такие до весны не дотягивают. — Она взяла новую рыбину. — Я не пугаю. Я тебе как есть.

Настёна сидела с ножом в руке. Рыба перед ней лежала недочищенная, и по камню к воде стекала розовая слизь.

— Ты Дёмина, — сказала Ива. — Вот и держись за него.

Она помолчала, потом добавила тише, почти про себя:

— Верба моя тоже пустая ходила. Теперь вон, за зубьей скалой.

Больше она ничего не сказала. Настёна опустила глаза и снова взялась за рыбу.

* * *

Вечером Настёна несла воду