Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Он замолчал.

— Что малый? — спросил Сивер.

— Ходит малый. Сам. Я глядел, пока мы там сидели, так он по двору бегал.

Сивер поднял голову. Первый раз за весь разговор посмотрел на Дёму, и что-то у него в лице дрогнуло, у губ, почти в усмешку. Он смотрел так, пока Дёма не отвёл глаза. Потом старик снова опустил взгляд в огонь.

— Ходит, — повторил он негромко. Помолчал, поворачивая оберег в пальцах. — Та хворь никого не отпускает. Я её знаю. А его отпустила. Значит, есть у них чем её держать.

— Идти надо, — сказал Дёма. — Всеми. Сейчас. Мужиков у них мало, охотников двое, да оба ранены. Возьмём и девку, и соли сколько унесём.

— Летом? — Сивер не поднял головы. — А рыбу кто солить будет? Мясо кто вялить? Ты мне зимой дочь мою есть дашь?

Дёма ничего не ответил.

— Ступай, — сказал Сивер. — И позови ко мне старую.

* * *

Кулак лежал у стены пещеры, на подстилке из лапника, куда его положили с поляны. Он был в бреду. Глаза полуоткрыты, губы шевелились, и он всё время пытался поднять руку к боку, но рука не поднималась. Бок у него почернел от подмышки до пояса, и запах от него стоял такой, что те, кто спал рядом, перетащили свои шкуры подальше.

Сивер пришёл со старухой. Стоял над ним, опираясь на палку. Старуха опустилась на колени, отогнула присохшую рубаху, понюхала, потрогала пальцами края раны. Кулак застонал. Она вытерла пальцы о подол.

— Если вырезать гниль, — сказал Сивер, — да прижечь, как той девке. Выживет?

Старуха подумала.

— Может, и выживет. Да глубоко ушло, до нутра резать придётся. Встанет ли потом, не знаю. — Она покачала головой. — До зимы лежать будет, это точно. А зиму лёжа кормить… Только есть и будет.

Сивер долго смотрел на Кулака. Тот шевелил губами и не видел ни его, ни старухи.

— Воды ему дайте, — сказал Сивер. — Больше не надо.

И ушёл к своему огню.

* * *

Ночью, когда стойбище заснуло, Осока пришла к старику. Встала у входа в сухой ход, не входя, как положено.

— Скажи, — сказала она. — Живой он?

Сивер сидел у огня так же, как днём, и держал в пальцах оберег.

— Не моей он крови, — сказал он. — Не чую. — Помолчал. — Раз цацки унёс, значит, живой был.

Осока не уходила.

— Я старая, — сказала она. — Не понесу уже никогда, который год крови нет. Мужа нет. Отпусти меня, Сивер. Сына искать пойду. Может, помру по дороге, а может, и дойду. — Она помолчала. — Новые бабы вон молодые, им рожать. А я уйду тихо, никто и не хватится.

Сивер долго смотрел в огонь. Оберег медленно поворачивался у него в пальцах.

— Уйдёшь сейчас, — сказал он наконец. — Вот в чём стоишь, в том и уходи. Из общего ничего не бери. Не уйдёшь до света — не отпущу.

Осока поклонилась.

— И вот что, — сказал Сивер, не поднимая головы. — Дочь мою встретишь, скажи ей. Пусть сама придёт. До снега. — Оберег остановился у него в пальцах. — Не придёт — на тот год сам за ней пойду. Найду. И малого её зарежу, чтоб не за что ей было держаться.

Сказал он это ровно, тем же голосом, каким днём говорил о рыбе.

Осока постояла ещё немного. Потом повернулась и ушла в темноту. Шагов её никто не слышал.

Кулак умер под утро. Тихо, никто не слышал. Утром его нашли уже холодным, с открытыми глазами, и рука у него так и лежала на полпути к боку.

* * *

Хоронили его у скалы, рядом с маленьким холмиком. Всем стойбищем, как хоронили здесь каждого, и большого, и малого. Пришлого тут никто не знал, и плакать по нему было некому. Женщины по привычке затянули тоскливую песню без слов, протянули недолго и замолчали. Мужики стояли молча. Какая-то баба в задних рядах сказала соседке вполголоса:

— За весну троих малых схоронили. А за лето вот первый. — Она вздохнула. — Хорошо хоть, пришлый, не наш.

Соседка кивнула. Когда насыпали землю, Сивер вышел вперёд, опираясь на палку.

— Всем урок, — сказал он. Говорил он негромко, но у могилы замолчали даже дети. — Снаружи враги. Чужой он был, пришлый. А соль нам добыл, чтобы мы жили, и за то его убили. — Старик обвёл глазами охотников, одного за другим. — На охоте смотрите в оба. Раны берегитесь. Травницы у нас нет. — Он помолчал. — Пока нет.

* * *

Соль Сивер делил сам.

У входа в пещеру стояла рама с не доскоблённой шкурой. Скребок лежал рядом на камне. Никто про Осоку не спросил.

Мешок принесли к общему огню и развязали. Старик сел рядом на камень, и стойбище выстроилось перед ним, семья за семьёй, без толкотни. Сивер черпал соль горстью и насыпал в подставленные ладони, в миски, в берестяные коробки. Черпал не поровну. Тем, кто завтра шёл к запруде за рыбой, он насыпал больше, на засол. Старухе, которая резала Дунину ногу, дал две горсти, одну, как всем, другую, чтобы было чем промывать. Иве с малым у груди добавил сверху щепоть и ничего не сказал.

Охотников он оставил напоследок. Они подходили по одному, и каждому Сивер насыпал полную горсть, щедро, с верхом. А потом, когда охотник уже держал соль в ладонях, старик наклонялся к нему и говорил что-то тихо, так, что слышал только тот.

Первым подошёл Жмых, широкий, рыжий, с двумя детьми у жены.

— Раз в неделю четыре зайца, — сказал ему Сивер, насыпая соль. — Или косулю. Не принесёшь, твоя семья ту неделю без соли.

Жмых кивнул и отошёл. Соль в ладонях он держал так, что между пальцами не просыпалось ни крупинки. Отойдя, посмотрел туда, где у огня сидела его жена с младшим на коленях.

Следующему Сивер сказал то же самое. И следующему. Со стороны старик просто наклонялся к каждому, говорил что-то короткое, по-отечески, и охотник кивал. Один, отходя, сжал соль в кулаке так, что побелели костяшки. Другой постоял, глядя себе под