Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

с утра пекла. Да сала шмат, толстый, с ладонь, с мясной прослоечкой, в чистую тряпицу завернула. Солёный больно, не люблю такое, а вам пойдёт. В лесу с салом-то веселей. — Треплет Ждана по голове, как маленького, и он в этот раз не уворачивается. — Ярку слушай. И возвращайся, у меня без тебя огород засохнет, ты уж знаешь, где что растёт-то. Ждан откладывает древко и поднимается, отряхивая колени.

— Теть Март, да конечно скоро вернёмся, тут делов-то. Сходим, принесём и обратно. А огород я твой сегодня сильно полил, пару дней потерпит уж. — Он забирает у неё узел и прижимает к груди обеими руками. — А за сало спасибо большое. Мы его с Лукой по-братски поделим.

— А меня чего не считаешь? — подаёт голос Дарин от носилок.

— И тебя посчитаем, — Ждан хмыкает. — Тебе шкурку.

Марта смеётся, хлопает его по плечу и садится на край бревна рядом с Лукой. Смотрит, как Ждан пристраивает узел в мешок, подтыкает, чтобы хлеб не помялся, и не торопится вставать.

— Тебе шкурку, — повторяет она и качает головой. — Ох, молодёжь, молодёжь…

Ночью, когда Зорик засыпает, дед зовёт меня к себе на лавку. Сижу рядом. Он снимает гайтан через голову и держит камень в ладони, не отдавая.

— День ношу, — говорит он, — и спина не ноет. Бери. Грача мне верни целого. И сам поскорее обратно.

Он вкладывает камень мне в ладонь и сжимает мои пальцы поверх. Руку не убирает.

— Ты после пещеры другой стал, Ярка, — говорит он погодя. — Поначалу-то дикий был, молчал всё, я уж думал, повредило тебе там чего. А теперь оно вон как повернулось. — Молчит.— Береги себя. Без тебя всей деревне хуже будет, не только деду старому.

Он притягивает меня к себе, неловко, одной рукой за шею, и прижимает к плечу. От рубахи пахнет глиной и дымом. Держит долго, и я не отстраняюсь.

Потом дед отпускает и хлопает меня по спине, два раза, ладонью.

— Иди уж, — говорит он. — Кира вон ждёт.

Кира сидит у очага на корточках. Когда я поднимаюсь от деда, она показывает рукой: сюда. Сажусь рядом. Она берёт из очага остывший уголёк, разравнивает ладонью золу на плоском камне у очага и начинает чертить.

— Вот наш ручей, — говорит она. — Где брод, помнишь? От брода вверх, пока сосна не будет, большая, в три обхвата, с корнями наружу. Где мы сидели.

Чертит сосну. Кружок, от него палочки вниз.

— От сосны солнце в спину, утром. До распадка. В распадке ольха и ручей, через ручей вброд. Потом вверх, на сосняк. — Она ведёт углём длинную линию, изгибает. — Там болотом запахнет. Как запахнет — левее бери, туда, где низина с белым мхом. От низины уже видно.

Она рисует в конце линии маленький квадрат. Избушка.

Кира кладёт уголёк на край очага и смотрит на меня.

— Ждана верни, — говорит она.

Летом стойбище спало мало: ночи стали короткими, светлыми, и работу начинали затемно, а кончали, когда солнце уже садилось за скалу. У входа в пещеру на длинных жердях висела рыба, распластанная, без голов, и над ней от тлеющих гнилушек тянулся холодный дым, низкий, не выше колена. Рядом, на другой жерди, темнели полосы мяса. Мухи гудели над ними тучей, и двое мальчишек отгоняли их ветками, лениво, по очереди, пока один не засыпал, и тогда второй тыкал его веткой в бок.

Ниже по ручью, в заводи, мокли желуди в плетёных корзинах, привязанные к кольям, чтобы вода вымыла из них горечь. На бересте у скалы сохла черника, мелкая, лесная, и две девочки сидели над ней и выбирали листья. Чуть поодаль дети постарше скоблили ножами поваленную сосну. Кору они сдирали и бросали, а светлый влажный слой под ней соскребали в миски. Его сушили, толкли и подмешивали в похлёбку, когда кончалось всё остальное. Хороших годов тут уже никто и не помнил, и дети скоблили усердно, не отвлекаясь: каждый из них знал, как в конце зимы ночами сводит от голода живот.

Женщины работали молча. Руки у них были худые, жилистые, в трещинах от холодной воды, и на запястьях под кожей темнели зелёные жилки, у старших темнее, у молодых совсем бледные. Когда какая-нибудь смеялась, открывались зубы, тёмные и сточенные. Соли в стойбище не было с весны. Рыбу вялили с золой, золу потом ели вместе с рыбой, и зола год за годом точила зубы.

Трубка из-под соли, деревянная, с пробками, обёрнутыми мягкой шкурой, стояла на своём месте в глубине пещеры, пустая. У подножия скалы, в стороне от входа, чернел свежий холмик земли, маленький, короткий.

Посреди поляны перед пещерой стоял столб. Старый, в два роста, гладкий от дождей. На высоте плеча дерево было вытерто кругом до блеска, там, где много лет подряд затягивали верёвку. Сейчас был разгар лета, и столб стоял пустой. На него никто не смотрел, но и мимо него близко никто не ходил, тропинки огибали его широкой дугой.

У входа в пещеру, на камне, сидела Осока и скоблила шкуру. Шкура была растянута на раме, и Осока водила по ней скребком, ровно, сверху вниз, снимая мездру. Каждый раз, когда в лесу за поляной трещала ветка, она поднимала голову и смотрела туда. Потом опускала и скоблила дальше.

* * *

Сивер сидел в самой глубине пещеры, куда уводил сухой ход, у своего малого огня. Дым поднимался от него тонкой нитью и уходил в трещину наверху. Сидел старик на новых шкурах, сложенных в несколько слоёв и набитых изнутри сухой травой, так что на них можно было и прилечь. Над ним, на жерди под сводом, висели полосы вяленого мяса, тёмные, ровные, лучшие из тех, что сушили этой весной. Старик держал в пальцах маленький костяной оберег, гладкий, жёлтый от времени, с дырочкой для шнурка. Когда-то его носила на шее жена. Он поворачивал оберег в пальцах, медленно, и смотрел в огонь.

Прибежал мальчишка, запыхавшийся, и остановился у входа в сухой ход. Дальше без зова не ходил никто, ни мужик, ни баба, ни малый.

— Старейшина! — крикнул он в темноту прохода. — Дёма идёт! Из леса!

Сивер не поднял головы.

— Жива она, — сказал он. — Чую.

Мальчишка постоял, не понимая, о ком