Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

— Дошёл, — говорю. — Ранен. Живой. Сидит там в лесу, ногу бережёт.

Зорик кивает и снова смотрит на мать.

Кира так и не оборачивается. Руки у неё медленно идут над грудью сына, от горла вниз, к рёбрам, и там замирают, а губы шевелятся без звука.

— Опять чёрное, — говорит она, не мне, себе. — Пока меня не было, всю грудь ему взяло. Много его.

Дед на лавке шевелится.

— Ярка? — говорит он. — Ты, что ли? Шаги-то твои, а всё не верится.

— Я, дед.

Он протягивает руку в мою сторону, и я подхожу. Он находит моё плечо, потом повязку, останавливается на ней. Ведёт пальцами ниже, по локтю, по запястью, до самых пальцев, и сжимает их.

— Подстрелили, что ли?

— Стрелой. Рука цела.

Дед держит мои пальцы и не отпускает.

— Ну, теперь ты у нас, Ярка, бывалый воин, — говорит он, и голос у него дрожит. — Со шрамом будешь, как положено, шрамы-то мужика только красят. Молодец, чего уж там. Кирушку нашу отбил и вернул.

Снимаю с шеи амулет. Он был со мной всю дорогу, днём и ночью, и рука под повязкой почти зажила: не кровит, только тянет, и рубец большой, но это теперь надолго. Вкладываю амулет деду в ладонь. Дед зажимает камень в кулаке и держит, не надевая. Потом всё-таки надевает гайтан через голову и прячет камень под рубаху.

Сажусь на пол у лавки, достаю кристалл. Кира протягивает мне свой камень, не глядя, как на заимке, и я ухожу внутрь.

«Малый восстановительно-регенерационный артефакт. Эффективность: 58%. Заряд: 22%. Нагрузка: избыточная».

Двадцать два. На пять минут у Зорика. Заряжаю до ста, на дисплее остаётся 212. Выхожу, отдаю. Кира берёт и ведёт дальше.

Марта, увидев, что все вернулись, собирается к себе. За эти дни она похудела, щёки опали, под глазами тёмное. У двери она обнимает Киру, крепко, обеими руками, и плечи у неё опускаются. И слова не говорит, только кивает деду и уходит.

Ярина лежит на соломе у стены и смотрит в одну точку. Не спит. Она уже в платье, не в изодранной рубахе. Где взяла, не знаю: может, Марта принесла, может, Кира дала.

Дальше я сплю вполглаза. Кира толкает меня в плечо, я, толком не проснувшись, ухожу внутрь, заряжаю камень, не глядя на цифры, и отдаю ей в темноте. Слышно, как Зорик дышит, с сипом на вдохе, выкашливая выдох. Кира приподнимает его, и край кружки стукает о зубы.

— Пить тебе надо, пей, милый, пей, родной… Вот так, ещё глоточек.

Зорик глотает, закашливается. Она ждёт, пока он отдышится, и снова подносит кружку.

Потом опять толчок в плечо, и опять я ухожу внутрь. Когда отдаю камень, Кира шепчет, то ли мне, то ли себе:

— Сходит, Ярка. Сходит чернота, миленький, получается. Только ещё надо, ещё.

К третьему разу голос у неё садится до сипа. Она не ложится. Слышу, как она перебирается на лавке, упирается спиной в стену, и шёпот продолжается, но ее слова для меня сливаются в монотонный гул и проваливаюсь в сон.

Открываю глаза, когда в щели между досками двери начинает пробиваться свет. Выспавшимся себя не назовёшь, но в тепле, на соломе, прижавшись то к стене, то к Ярине, спалось куда лучше, чем сидя под деревом. Зорик тоже спит и дышит ровно, глубоко. Громче всех храпит дед, но спать это, видно, никому не мешало. Кира спит сидя на лавке, привалившись к стене, и рука с камнем так и лежит у мальца на груди. Обычно она просыпается от любого шороха, я ни разу не видел её спящей. Сейчас я встаю, доски подо мной скрипят, а она даже не шевелится.

Подхожу ближе. Свет из щели падает ей на лицо полосой, и в этой полосе я впервые за все эти дни разглядываю её как следует. Лицо белое, восковое, ни кровинки. Глаза запали, вокруг них черно, как сажей обвели. Рука на груди у сына совсем исхудала, пальцы тонкие, и зелёные жилки на запястье проступили ярче, чем я помню. Все эти дни она поднимала других: Корша, Грача, меня, теперь Зорика. Себя она жгла заодно с нами, и никто этого не считал, я тоже.

Грудь у неё не поднимается. Смотрю, смотрю и не вижу, чтобы она дышала.

Трогаю её за плечо. Плечо тёплое, только у неё кожа всегда тёплая, и легче от этого не становится. Трясу сильнее.

Кира вдыхает резко, со всхлипом, глубоко, как выныривают из омута, и открывает глаза. Смотрит сквозь меня и не узнаёт. Потом взгляд собирается, и первым делом она поворачивается к сыну.

— Дышит? — спрашивает она сипло.

— Дышит. Ровно дышит, сама послушай. — Сажусь перед ней на корточки. — Ты себя так не жги, Кира, слышишь? Без тебя он не поправится. Камень-то без тебя не лечит, сама знаешь.

Кира наклоняется к сыну и слушает, прижавшись щекой к шкуре, долго. Потом кивает куда-то в сторону.

— Посплю, — говорит она. — Малость.

И закрывает глаза раньше, чем договаривает.

От наших голосов на лавке шевелится Зорик. Высвобождает руку из-под шкуры, трёт глаза кулаком и долго смотрит на мать, которая спит сидя, привалившись к стене. Потом тянет её за рукав

— Мам, — говорит он. — Есть хочу.

Кира открывает глаза сразу, будто и не спала. Смотрит на него и не шевелится, только пальцы на камне сжимаются.

— Чего? — говорит она.

— Есть хочу, — повторяет он. — Каши.

Кира поднимается так быстро, что задевает лавку коленом, и её тут же ведёт в сторону. Она хватается за стену и стоит, пока не выпрямится. Я подаюсь к ней, но она уже у очага и держится за него рукой, другой снимает горшок с вечерней кашей, что стоит накрытый дощечкой, Марта оставила. Возвращается с ним к лавке, садится в ногах у Зорика и ставит горшок себе на колени. Каша за ночь застыла комом. Кира не греет её, отламывает ложкой край и подносит сыну ко рту.

Зорик тянется забрать ложку сам, но пальцы у него дрожат, и Кира не отдаёт. Он берёт губами, жуёт медленно, глотает и открывает рот за следующей, как птенец.

Дед и Ярина ещё спят.

* * *

Тихо выхожу во двор. На крыльце новой избы сидит Горан, на коленях у него узелок.