Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Когда светает, она не останавливается.

Идём весь день. Утром по росе, потом по сухому, через сосняк, вниз, в ольховый распадок, через ручей вброд, вверх. Кира впереди, на десять шагов, на двадцать. Ярина сначала держится рядом со мной, потом начинает отставать, и я иду между ними, чтобы видеть обеих.

Рука ноет под повязкой в такт шагу, ноги гудят. К полудню у меня в голове остаётся одно: следующее дерево, от него — следующее.

Привал Кира делает только в полдень, у ручья, когда Ярина садится в траву сама и не встаёт. Кира возвращается и садится рядом. Свою полоску солонины она рвёт пополам, половину суёт Ярине в руку, а сама жуёт, не отрывая глаз от просвета между соснами впереди. Едим молча: по полоске солонины, запиваем водой из ручья. Это первая еда с вечера. Ярина жуёт с закрытыми глазами. Я ложусь на спину и смотрю вверх, на сосны.

Небо над ними синее, густое, без единой дымки. Такого я на Земле не видел.

— Пошли, — говорит Кира.

Прошло, по-моему, минут двадцать.

* * *

Ночь нас застаёт в старом лесу. Кира останавливается у огромной сосны, в три обхвата, с корнями, которые вылезли из земли, как лавки.

Ярина собирает сушняк, я высекаю огонь. Разводим костёр маленький, у самых корней. Садимся спиной к стволу, втроём, плечом к плечу, Кира посередине. Кора за спиной ещё тёплая от дня. От огня тепло в лицо и в колени, а от плеч с двух сторон — тепло соседа.

Ярина засыпает сразу, уронив голову Кире на плечо. Кира не спит. Сидит, не шевелясь, чтобы не разбудить Ярину, и смотрит в огонь, а губы у неё двигаются, беззвучно, будто она с кем-то говорит. Потом она поворачивает голову ко мне.

— Как думаешь, Ярка, успеем? — говорит она шёпотом, не поворачивая ко мне голову. — Зорик-то там без камней сидит, столько дней уже. Небось хуже ему стало, пока меня нет. Он ведь и при камне кашлял.

Я не знаю, что ей ответить. Пообещать, что успеем, нельзя: я не знаю, что сейчас дома, и если мы не успеем, она вспомнит, что я обещал. Сказать, что как повезёт, тоже нельзя, не ей и не сейчас.

— Должны успеть, — говорю я наконец. — Только поспать надо, хоть немного. Мы ведь уже не идём, а бредём, ноги не поднимаем. Утром бегом пойдём, я с тобой. Справимся.

Я нахожу на коре между нами её руку и сжимаю. Пальцы у неё холодные, хотя кожа у Киры всегда держит тепло дольше, чем у нас. Она не отнимает руку и сжимает мою в ответ. Так мы и засыпаем, держась за руки. Я сплю урывками, просыпаясь, когда падает полено, и каждый раз её рука на месте. Просыпаюсь в очередной раз, когда уже сереет. Кира стоит на ногах, забрасывает угли землёй.

— Вставайте, — говорит она.

Идём, не завтракая, иногда переходя на легкий бег.

* * *

К вечеру второго дня лес начинает редеть. Сосны становятся ниже, светлее, между ними появляется трава, потом орешник по краю, потом просвет.

«М-фон: 4,8 мкВт/м². Снижение за последний час».

Столько бывает только у самого контура. Мы близко.

Кира это понимает раньше меня. Она не видит цифры, но прибавляет шагу, и я вижу, как у неё сжимаются кулаки.

Лес обрывается на склоне. Внизу лежат Печищи: поле, огороды, крыши, дым из труб, колодец. Всё как было, только в конце улицы, там, где стояла наша халупа, рядом с ней поднимается дом в два яруса. Крыша из светлой доски, окна наверху. Над крышей, из новой трубы, идёт дым, ровный, серый, в вечернем безветрии прямо вверх.

У двора стоит телега. Не наша: у нас такой нет, и лошадь при ней не Буланка, а гнедая.

Кира срывается вниз, бегом, по склону, через траву, не оглядываясь.

Вниз по склону я не бегу. Ноги гудят, сил на бег не осталось, они только переставляются, и Ярина рядом переставляет свои так же. Идём быстро, как можем. Кира уже внизу, у поля, маленькая, тёмная на жёлтой траве, бежит не останавливаясь.

У околицы, у последнего плетня, стоит кто-то с жердью. Жердь летит в сторону, человек бежит через поле Кире навстречу, и они сходятся посередине. Обнимаются. Потом Кира бежит дальше, в конец улицы, а тот остаётся стоять в поле и смотрит ей вслед. Только когда мы спускаемся ниже, я узнаю Ждана.

— Дошли, — говорит Ярина. Голос у неё сел. — Вот ты и дома, Ярка.

* * *

Телега стоит у нашего двора, у новой избы. Гнедая лошадь, распряжённая, щиплет траву у плетня. На передке сидит парень, широкий в плечах, и поднимается, когда видит нас.

Ярина останавливается. Потом идёт к нему быстрее, почти бежит.

— Радим. — Она хватает его за рукав. — Отец?

— Живой, — говорит Радим. — Да плох совсем, который день не встаёт.

Ярина выдыхает, и у неё опускаются плечи. Губы у неё дрожат, с глаз катятся слезинки, хоть губы и улыбаются. Радим оглядывает её сверху донизу, задерживается на ногах, голых выше колен под изодраным подолом и морщится.

— Говорено ж тебе было — сиди в горнице, — говорит он. — Нет, выскочила. Из-за тебя батю и подстрелили.

Он высвобождает рукав и отворачивается к лошади. Берёт её за недоуздок, хотя лошади ничего от него не нужно.

Ярина садится на землю. Прямо в пыль, у колеса: последние силы, что держали её на ногах, в этот момент её оставили. Смотрит в спину брату. Радим не оборачивается.

Подхожу, протягиваю ей руку. Она смотрит на руку, потом на меня. Берётся. Встаёт, и руку держит, уже стоя, дольше, чем надо, чтобы встать.

— Иди в дом, — говорю. — Там Кира. Поможешь ей.

Ярина отпускает руку и идёт.

* * *

В халупе темно после вечернего солнца, и я не сразу различаю, кто где. Марта у очага. Дед сидит на своей лавке, повернув голову к двери. На другой лавке Кира, на коленях, спиной ко мне, склонилась над сыном.

Зорика почти не видно под шкурой. Шея из-под шкуры тонкая, как у цыплёнка, и щёки запали так, что проступает челюсть. Глаза открыты. Он смотрит на мать, потом переводит их на меня.

— А дядька Грач дошёл? — спрашивает он.

Голос