Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Радим поднялся с колоды.

— За ними пошли ваши?

— Той же ночью четверо наших за ними. Ярка, Грач, Лом да тот дикий, проводником. На крови ему клясться велели. Восьмой день пошёл.

— Я за ними.

— Сядь.

Радим не сел. Горан поднял на него глаза.

— Наших четверо пошло, — сказал он ровно. — Уж если они не сдюжат, куда тебе одному. Ты не охотник, тебя лес глубоко и не пустит. Ваши Бажен с Мокеем и то дальше не пошли. Сядь, Радим. Ждать будешь. Все мы тут ждём.

Радим постоял ещё, глядя на лес за полем. Потом сел и закрыл лицо руками.

* * *

Вечером к Горану пришли мужики.

Сели под навесом, кто на лавку, кто на колоду, кто на корточки у стены. Кузьма, ещё с глиной на рукавах. Панкрат, у которого изба покосилась так, что дверь закрывалась только плечом. Хозяин одного из погорелых дворов, со сбитыми, в саже, руками: он теперь жил с женой и детьми у брата и спал в сенях. Прохор пришёл последним, сел с краю. Радим тоже остался, его не гнали, общались как с добрым соседом.

— Я чего, — начал погорелец и замолчал. — Изба у меня. Брат не гонит, да тесно ж, к зиме-то. Срубить бы. Лес-то есть.

— Лес есть, — сказал Прохор. — Сырой.

— Рубить начнём, — сказал Горан. — Как жара отступит, а то и поля полить не успеваем. Срубим, поставим, пускай год постоят, отлежатся. На тот год переберём и соберём как надо.

Погорелец кивнул.

— Вот это дело, — сказал Панкрат. — Только до того года ещё зимовать. Досок бы. Крыши подлатать, где течёт, щели забить. Всё теплее.

— Доски будут, — сказал Горан. — Полвоза вон Радим привёз. А там опять возами меняться станем, на плитку.

— А плитка? — спросил погорелец. — Печь-то класть из чего?

Горан перебирал в пальцах бирку.

— Мирошу печь забрала больше половины, что было. Остальное лежит.

— А новая?

Никто не ответил. Кузьма смотрел в землю. Панкрат почесал шею.

— Завод-то стоит, — сказал кто-то у стены, негромко. — Говорил я тогда — не пускать Ярку вдогонку. Кто нам теперь плитку сделает?

Горан поднял голову. Отложил бирку на колено.

— Вернутся Ярка с Грачом, — сказал он. Сказал не громко, но так, что под навесом стало тихо. — Всё построим. И тебе избу, и тебе, Панкрат. Плитку сделаем, доски сменяем. Всё.

Никто не спорил. Погорелец кивнул, будто ему назвали день. Прохор встал первым, за ним поднялись остальные. Уходили по одному, в сумерки, к своим дворам, где ещё надо было полить до темноты.

* * *

Когда ушли все, Горан остался сидеть один, под навесом, глядя на далекое кроны деревьев, и наблюдая за закатом. Дарин пришёл от колодца, сел рядом. Руки у него были в мозолях от жерди, на правой лопнул пузырь.

— Бать, — сказал он.

Горан не поднял головы.

— А если не вернутся?

— Не знаю, — ответил тот, не поворачивая голову

Дарин смотрел на него. Отец никогда ему так не отвечал.

— Людям сказал — вернутся, — продолжал Горан, глядя вдаль. — Людям надо, чтоб было во что верить. Им завтра воду возить да картошку окучивать, а не перешептываться. — Он взял холщовый мешочек, что вынес с собой развязал, высыпал на ладонь. На ладони лежали мелкие тёмные камешки, штук семь. — Вот. Ихние. За соль отдали. Ими же и расплатились, смотрю на них и корю себя, что не сразу разглядел кто пришел к нам.

Он ссыпал камешки обратно, затянул.

— Камней мало. Мяса мало, а охотники наши оба в лесу, добывать некому. Зерна, правда, вдоволь будет, хоть на том спасибо. — Он помолчал. — Это я тебе как есть говорю, остальным не надо о таком думать, то моя печаль.

— А если не вернутся, — повторил Дарин, — ты что делать будешь?

— Воду возить зерну, — сказал Горан. — Картошку окучивать. — Он потушил лучину пальцами. — Осенью молодняк опять в пещеру отправим. Может, кто охотником выйдет. Иди спать. Завтра опять к Силану?

— Пойду.

— Иди, он вон как Марту спас тогда.

* * *

У Мироша в избе горел огонь в очаге, маленький, на углях. Мирош спал на своей лавке, лицом к стене, одна рука свешивалась до пола. Ждан спал на соломе, подложив под голову сложенную рубаху.

Марта сидела у Зориковой лавки с миской на коленях. В миске была каша с мясом. Мяса Горан передавал достаточно, хоть и старое, солонину, но в каше она разваривалась и выходила вкусной, и хватало на всех. Марта набрала ложку, подула, поднесла. Зорик лежал с открытыми глазами и смотрел на неё. Губы не разомкнул.

Она подержала ложку. Опустила. Подождала и подняла снова.

Зорик медленно отвернул голову к стене.

Марта посидела ещё. Поправила на нём шкуру, подоткнула под плечо. Потом встала, взяла миску, полную, и вынесла её за дверь, в темноту.

— Ты скажи, — повторяет Кира. — Ты про нутро знал.

Молчу. Кира держит меня за запястье, и чем дольше я молчу, тем сильнее сжимаются её пальцы. Из двери избушки на неё падает красный свет от печи, по краю лица и по плечу, остальное темнота. Внутри кто-то ворочается на нарах, скрипит жердь.

Камень у нас один, а класть его надо двоим. Если дать его на ночь Грачу, Корш к утру может опять загореться, как вчера. Если оставить на Корше, Грачу выше пойдёт, к паху, куда уже пошло. Держать на обоих разом нельзя. Зато можно по очереди.

— Дрова в печи сколько горят? — спрашиваю.

Кира смотрит на меня, не понимая, к чему это.

— Закладка? Смотря какие. Сухие быстро.

— Одна закладка на Корше, — говорю. — Прогорела — перекладываю Грачу. Там прогорела — обратно. До утра.

— А кто перекладывать станет?

— Я.

—