Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Теперь их было шестеро. Каждый вечер, когда спадала жара, Дарин, Берт, Жур, Лука, Ян и Ждан бежали три круга вокруг деревни, с жердями в руках, а потом вставали в ряд у околицы, на вытоптанной полосе между последним плетнём и полем. Жерди были в человеческий рост. Силан сидел перед ними на чурбаке, выставив больную ногу, с самострелом поперёк колен, и говорил негромко. Ребята ещё не отдышались, дышали тяжело, но все прислушивались к негромким словам.

— Ногу назад. Не так, шире. Ты стоишь, как баба у колодца. Встань напротив, в плечо медленно толкай его, Лука.

Лука толкнул Берта в плечо, и тот, отступая, сел в пыль. Жур засмеялся. Силан на Жура даже не взглянул.

— Теперь ты встань, как он стоял, — сказал он Журу. — Лука, толкни.

Жур сел рядом с Бертом. Смеяться перестал.

Дарин стоял крайним и делал всё первым: ногу назад, жердь двумя руками, острие на уровне горла того, кто напротив. Когда Силан велел колоть, он колол в соломенный куль, привязанный к колу, и после каждого удара возвращал жердь к груди, как было показано. Удар выходил пока то вбок, то слабо, наконечник скользил по соломе. Дарин не останавливался.

— Хватит, — сказал Силан, когда солнце село за лес. — Кто сегодня в дозоре?

— Мы с Журом до полночи, — сказал Берт. — Потом Лука с Яном.

— Дарин?

— Я с утра воду лью.

Силан кивнул и потянулся за палкой, чтобы встать. Парни разбирали жерди, кто-то ставил их к плетню.

Берт, отряхивая штаны, покосился на Силанов самострел и сказал вполголоса, так, что Силан, может, и не слышал:

— Жердью много не наколешь. Вот самострел бы.

— Силан же говорил, — сказал Дарин. — Самострел держать — руки сильные нужны. А пока силы в них нет, копьём учись.

Он взял свою жердь обратно, отошёл к кулю и ударил ещё раз, уже в сумерках. Наконечник вошёл в солому прямо, по самую перевязку.

* * *

Мирош приходил к новому дому каждое утро, пока солнце стояло низко.

Класть печь поручили Кузьме — клал он печи редко, а чинил часто. Кузьма пришёл прямо с огорода, с землёй на коленях, и первые два дня месил глину в долблёном корыте молча, со злостью, так что она летела ему на бороду. Мирош сидел рядом на обрубке, положив ладони на колени, и слушал, как он месит.

— Воды меньше лей, — сказал он на второй день. — Шлёпает. Шлёпает — значит, жидкая.

— На слух глину принимать будешь?

— Буду конечно.

Кузьма фыркнул, но воды стал меньше лить.

Основание под печь Прохор оставил посередине, как договаривались, — квадрат утрамбованной земли под настилом, обложенный по краю камнем. Плитка лежала рядом, в стопках, по двадцать штук, Дарин носил её из амбара на тачке. Кузьма клал, как велел Мирош: на глину, ряд со сдвигом, шов в полпальца, не толще. Каждый ряд Мирош проверял сам: опускался на колени и вёл ладонями по плитке от края к краю, и где ладонь цеплялась, Кузьма перекладывал.

На четвёртый день Кузьма заторопился: дома ждал полив. Клал плитку за плиткой и не ждал, пока Мирош встанет на колени. Мирош стоял рядом, держась одной рукой за стойку.

В то утро солнце взошло прямо против двери и било внутрь низко, почти вдоль пола. Кузьма положил очередную плитку, пристукнул её рукоятью мастерка и потянулся за следующей.

— Стой, — сказал Мирош.

Кузьма замер с плиткой в руке.

— Та, что сейчас положил. — Мирош повернул лицо к свету, прищурился, и было непонятно, куда он смотрит: глаза его, белёсые, светлые, глядели куда-то мимо печи. — Левый край выше вылез. На палец.

Кузьма нагнулся, провёл по ряду ладонью. Левый край и правда выступал над соседней плиткой, чуть-чуть, он сам бы не заметил, если бы не повели рукой.

— Ты ж не видишь, — сказал он.

— С утра вижу. — Мирош отпустил стойку и шагнул к печи, не нащупывая. — Когда солнце сбоку, тень от неё лежит. Вот тут. Длинная. От ровной тени нет.

Кузьма посмотрел туда, куда Мирош показывал подбородком. На свежей кладке, поперёк, лежала узкая чёрная полоса от вылезшего края. Он сбил плитку мастерком, подложил глины меньше, положил снова. Тень пропала.

— Ну, — сказал Кузьма и больше ничего не сказал.

К полудню солнце ушло вверх, свет внутри стал ровным, и Мирош проверял уже одними руками. Кузьма клал ряд и отходил, а Мирош подходил и вёл пальцами по шву, от угла к углу, медленно, как ведут по строке. Где шов был толще, он останавливался и стучал костяшкой. Кузьма поправлял.

Около полудня Мирош вдруг сел на брус у стены, не договорив, и прижал ладонь к пояснице. Сидел, дышал носом, коротко. Кузьма посмотрел на него, отложил мастерок, вышел и вернулся с ковшом воды. Поставил ковш рядом с Мирошем на брус, так, чтобы тот мог нащупать рукой, и пошёл месить новую глину.

Мирош нашёл ковш, напился. Посидел ещё. Потом встал, опираясь на стену, и подошёл к печи.

— Спина, — сказал он. — уж давно не болела, забыл каково это даже. Клади давай, чего встал.

— Мне бы доски, лавку поменять, — сказал Кузьма, шлёпая глину на плитку. — Как первые привезли, так в очереди и стою, а Горан не даёт, всё на избы бережёт.

— Вот Ярка вернётся, плиток наделает, сменяемся с Тёсовом — всем досок достанется, — сказал Мирош. — И тебе на лавку.

Кузьма хмыкнул в бороду и положил следующую плитку ровно.

* * *

Ел Зорик всё меньше. Ложку брал сам, держал её двумя руками, но после трёх-четырёх глотков откладывал и откидывался к стене, тяжело дыша, будто взбежал на пригорок. Руки у него стали тоньше, чем были, когда Кира привела его в деревню. Марта мерила их пальцами, обхватывая запястье, и пальцы у неё сходились с запасом.

Кашлял он теперь реже, чем по весне, тише и короче.

Любава приходила по вечерам с горшком отвара, обмотанным тряпкой. Трогала мальчику лоб, шею под ухом, прикладывала ухо к груди. Зорик терпел и, пока она слушала, спрашивал, скоро ли зацветёт та трава, что мамка сажала у забора, и можно ли её уже