Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Спрашивал он про всех. Где сейчас мамка и дядька Грач, дошли они уже или ещё идут. Сколько деду осталось рядов до верха печи. Отъелась ли Силанова Буланка, раз теперь воду возит.

Ждан приходил после Силановой науки, пыльный, с красными от жерди ладонями, и садился на пол у лавки. Зорик встречал его одним и тем же вопросом: «Кто нынче в дозоре?» Ждан называл, а потом рассказывал, как Лука толкнул Берта и тот сел в пыль, как Жур смеялся, а потом сел сам. Зорик слушал сидя, привалившись к стене, и рот у него был приоткрыт.

Назавтра он спрашивал дальше, с того места, где остановились: «А Жур опять в пыль сел?»

Марта в такие вечера стояла у очага. Когда Ждан доходил до смешного, она подходила сзади и, не говоря ни слова, вкладывала Зорику в руку краюху или кусок мяса из похлёбки. Зорик жевал, не отрывая глаз от брата. Ждан вставал, брал от двери палку и показывал, как Силан ставит их в ряд: ногу назад, шире, острие на горло. Марта ловила взгляд Ждана и чуть заметно кивала: дальше. Показывал, как Берт стоял, «будто баба у колодца», и сам садился на пол, как Берт. Зорик жевал и смеялся, пока не начинал клониться набок. Тогда Марта укладывала его, и он засыпал сразу, с куском в кулаке.

Ждан выходил за Мартой на крыльцо, ставил палку к стене.

— Ну что, тётя Марта, — говорил он, — молодец я? Вон он мясо даже погрыз.

— Молодец, конечно, — говорила Марта.

Она спускалась с крыльца и шла к калитке быстрым шагом. Рукавом по глазам провела уже на улице, спиной к избе, когда Ждан её видеть не мог.

* * *

Радим приехал на шестой день, в самую жару, когда улица стояла пустая.

Телегу было слышно раньше, чем видно: телега была полупустая, доски лежали в два ряда, громыхали на сухой как камень колее. Лошадь, хоть и шла не быстро, но дышала тяжело, морда в пене. Радим сидел на передке один. За месяц с праздника он осунулся, и теперь по нему было видно, что он старше, чем казался, когда лез на столб за лаптем.

Горан вышел к нему от склада, вытирая руки.

— Раньше срока, — сказал он. — Уговаривались, что мы к вам.

— Раньше, — согласился Радим и слез с передка. Ноги у него подогнулись, он удержался за оглоблю. — Досок сколько было напилено, столько и привёз. Больше нет — пилу-то запускать некому.

Горан обошёл воз, потрогал доски, сосчитал.

— Садись, — сказал он. — Попей.

Радим сел на колоду у склада и выпил ковш залпом, потом второй. Вытер рот.

— Отец плох, — сказал Радим. — Совсем. Не встаёт. Рана не закрывается, гноится, и жар по ночам. Наша травница травами поит, да говорит — вылечить не может. — Он поднял глаза. — Слыхал я, лекарка у вас есть. Дикая, та, что с вашим Яркой на круге сидела. Бабы говорят, она Марте ноги вылечила, дети у вас меньше болеть стали. Отпусти её со мной, Горан. Сколько скажешь, столько дадим. Досок, чего хочешь.

Горан долго молчал. Смотрел не на Радима, а на погорелые дворы в конце улицы, где из чёрных стропил уже торчали новые жерди.

— Чего за рана? — спросил он наконец.

Радим поставил ковш на колоду. Посидел, глядя на свои руки.

— Почти месяц тому, — начал он. — Утро было, мужики на вырубку ушли все, как обычно. Отец под навесом карту разложил, где на неделе рубить. И тут из лесу трое. Оборванные, горбятся, хромают, в руке камешки мелкие. На обмен, говорят, идём издалека, кормиться нечем. Отец на них поглядел и меня услал — мол, глянь, доски не привезли ли, да мужиков покличь. Я и пошёл, не понял сперва, зачем. За сараем уж понял, что он не про доски имел ввиду, и побежал.

Он замолчал, допил что было в ковше.

— Пока я до вырубки добежал, пока мужики топоры похватали, пока назад… Мне уж бабы потом рассказали. Ярина вышла. Отец ей — в горницу иди, а она упёрлась, как всегда, пошла к ним сама, спросить, кто такие. Один её за косу, и на колени. Другой бабу у колодца схватил, третий молодуху с ведром. Парень наш, что плетень на задах чинил, с колом кинулся — его ножом, снизу. Отец за ними побежал. Ему стрелу в бедро из лесу, он её выдернул и дальше бежит, догнать хотел, мужики за ним. Вторая — и лёг тогда уж. — Радим сглотнул. — Мы к опушке кинулись, а оттуда стрелы, густо, из-за деревьев, никого не видать. Двое наших передних легли. Остальные за плетни схоронились. А те ушли. С Яриной, с Настёной, с Дуней.

— Искать ходили?

— Бажен с Мокеем пошли. Охотники наши. Три дня ходили, вернулись — след, говорят, в чащу уходит, по воде путали, по камню. Дальше не пошли, давит там. — Радим потёр лицо. — Отца как принесли, думали, не встанет уж. А он отлежался, говорить начал, есть. Мы и радовались. А потом хуже ему стало резко, с каждым днём. Вот я и поехал.

Горан слушал, не перебивая. Когда Радим договорил, он поднял на него глаза, посмотрел прямо, поймал взгляд и ответил.

— Нету её, Радим, — сказал он. — Лекарки нашей. Увели. Недели не прошло, Ярка с Грачом в лес ушли, к дальним камням. К колодцу двое, оборванные тоже, с камешками на обмен. Соль, говорят, нужна, мешок. Я ещё за Ломом послал кликнуть — не понравились они мне. Мы с Дарином вынесли им меж тем мешок на обмен. Стою, камешки ихние считаю, а с того конца уже кричат — горит. Три крыши разом занялись, две погорели дотла. Эти двое мешок подхватили и бегом. А третий, чужой, у колодца Марту схватил, нож к горлу, но его Силан с телеги его снял, со ста шагов, в голову самострелом.

Горан помолчал.

— А пока мы тушили деревню, — на Мирошевом дворе дикарку увели. Через бахчу пришли. Она крышу поливать осталась, одна. Ещё и амулеты ее прихватили с полки, что у них на солнце лежали. Она мальца ими лечила.

— Кто увел? — спросил Радим тихо.

— Дикие. Из её же рода, из лесу. Их старший за ней пришёл, замуж куда-то отдать.