Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

— Ты сейчас на ногах не стоишь, — говорю. — Утром ты им всем нужна. Я утром никому не нужен. Спать ложись.

Она стоит ещё, смотрит в темноту за моим плечом. Потом отворачивается и идёт в избушку. Слышу, как она говорит Грачу у стены, тихо: 'Камень у тебя будет. Через раз. Грач что-то бурчит в ответ.

* * *

Сажусь на пол у печи, спиной к нарам. Подкладываю в топку три полена, сухих, из-под нар, и смотрю, как они занимаются. Восстанавливающий висит у Корша на шее, на гайтане, как повесила его Кира. Корш дышит часто, мелко, и лоб у него горячий, но уже не такой, как утром.

Когда от поленьев остаются угли, трогаю амулет

«Малый тепловой терапевтический генератор. Эффективность: 89%. Заряд: 38%. Нагрузка: избыточная».

Тридцать восемь. От полного за одну закладку. У Корша он работает на износ, и заряд уходит на глазах.

Кристалл у меня за пазухой. Достаю его, кладу на колено, снимаю с Корша, зажимаю его в кулаке и ухожу внутрь.

Переход лёгкий, как и утром. Кейс лежит передо мной, рядом кристалл, светится ровно. Красный щуп к прожилке, чёрный в порт. На дисплее три черты и 371. Строчка заряда бежит вверх, и когда доходит до ста, на дисплее остаётся 356. Пятнадцать единиц за одну закладку.

Выхожу. Встаю, переношу камень на нары к Грачу. Грач не спит, лежит на спине и смотрит в потолок. Кладу камень ему на бедро, выше повязки, прижимаю его же ладонью.

— Так держи, — говорю.

— Жжёт, — говорит Грач.

— Значит, лечит.

Он хмыкает. Подкладываю в печь новую закладку и сажусь обратно.

На Граче амулет садится медленнее. Когда закладка прогорает, трогаю его.

«Заряд: 71%. Нагрузка: повышенная».

Значит, Коршу тяжелее. Мерить больных я не умею, а прибор умею, и по нему видно, кому хуже. Заряжаю от кристалла, переношу к Коршу. Следующих дров накидываю больше, чтобы горели подольше.

Так и дежурю по кругу всю ночь: полено, угли, строка в карточке, Зона, кристалл, нары. Переход каждый раз берёт своё. К третьему кругу затылок тяжелеет и уже не отходит между заходами. К пятому в ушах звенит сразу, как только выхожу, и я пережидаю звон, сидя на полу с закрытыми глазами. Цифра на дисплее ползёт вниз: 341, 330, 316. Считаю её так же, как в первые недели считал ману, когда не знал, сколько её.

Один раз, на Граче, он поворачивает ко мне голову.

— Ты бы спал, — говорит он. — Хоть сидя.

— Сторожу.

— Кого? Лом снаружи.

— Амулеты на вас.

Он смотрит на меня ещё немного, потом снова в потолок.

К рассвету я насчитал восемь заходов. На дисплее 254.

* * *

На последнем заходе, уже в сером свете из двери, я замечаю, что линзы помутнели.

Обе выпуклые линзы выдачи, которые после калибровки в пещере стали прозрачными настолько, что сквозь них было видно ладонь, подёрнуты тонким налётом. Не пылью: ровным, матовым, как на стекле в бане. Провожу пальцем. На пальце серое.

«Эффективность: 81%».

Было восемьдесят девять. Прибор пачкается от работы. Не за годы в пыли под лавкой, а за одну ночь, когда из него тянут без остановки. Под нагрузкой что-то оседает на выходе, и чем тяжелее работа, тем быстрее.

Выхожу и иду к ручью за избушкой. Трава мокрая, роса сразу промачивает штаны до колен. Ручей бежит по камням холодный, над ним стоит белый туман. Сажусь на корягу у воды, вызываю ведро, набираю полное и ухожу внутрь.

Мою линзы долго, мокрой ветошью, без нажима, как отмывал их первый раз у деда под лавкой. Налёт сходит легко, свежий ещё. На ветоши остаётся серая полоса.

«Эффективность: 89%».

Выхожу и сижу на коряге, пока не отпускает звон.

* * *

Когда возвращаюсь, в избушке уже пахнет кашей.

Ярина стоит у печи. На углях два котелка: в одном крупа, и в неё накрошена солонина, в другом греется вода, и в ней плавают травки, тёмные, скрученные. Воду она, видно, принесла сама, пока я сидел у ручья: у двери стоит полный бурдюк, мокрый снаружи. Никто её не будил и ничего ей не велел. Она мешает кашу палкой, пробует с палки, дует и, не оборачиваясь, протягивает палку мне.

Каша горячая и пресная, солонина в ней почти не чувствуется. Я невольно оглядываюсь на мешочек с солью, который висит на гвозде у двери.

— Грач сказал, соли много не класть, — говорит Ярина. — Её до дома тянуть надо, а в солонине и так есть, разойдется позже во вкус.

Кира спит на нарах у стены, свернувшись, спит так глубоко, что не шевелится, когда я прохожу рядом.

Встаёт она сама, когда каша доваривается. Садится, смотрит на меня, на камень в моей руке, на Грача. Потом поднимается и идёт по кругу, как вчера: сначала Корш, потом Грач, Ушак, Тур в углу. У каждого держит свой камень над раной и смотрит сквозь.

— Не растёт, — говорит она у Грача и ведёт дальше, к паху. — Выше не пошло. Стоит.

У Корша она сидит дольше всех.

— Светлее, — говорит. — Мутного меньше.

Потом поворачивается ко мне. Смотрит на лицо, потом на руки, на колени, которыми я упираюсь в пол, чтобы сидеть ровно.

— Ляг, — говорит она. — Я теперь.

— Камень надо доливать.

— Разбужу, — говорит Кира. — Ляг.

Ложусь на нары у двери, на место Ушака, который сидит снаружи на солнце, и проваливаюсь.

* * *

Будит меня не Кира, а Ярина, трогает за плечо.

— Он глаза открыл, — говорит она. — Корш.

Уже вечер. В двери рыжий свет, длинные тени от сосен лежат поперёк поляны. Встаю и подхожу к нарам.

Корш смотрит в потолок. Глаза мутные, плавают, не сразу находят меня. Губы белые, сухие, в трещинах.

— Пить, — говорит он. Голос тонкий, свистящий.

Кира уже рядом, с чашкой. Руки у неё трясутся, вода плещет через край Коршу на грудь, но улыбается, чуть даже смеётся, коротко, а смех срывается на всхлип. Когда она подносит чашку к его губам, я перехватываю её запястье.[C6]

— Только ложкой, — говорю. — И помалу. Одну ложку, потом подождать.

Кира вскидывает на меня глаза и тянет руку к себе, но я не отпускаю.

—