Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

— Смогу.

Кира посмотрела на неё. Потом подошла к лавке, где спал Зорик, наклонилась над ним, поправила шкуру и долго стояла так. Сына она не оставляла ни с кем с тех пор, как ушла из стойбища, кроме Марты в Печищах. Потом выпрямилась и вышла, не оглядываясь.

День оказался долгим. Зорик проснулся, увидел, что матери нет, и заплакал, тихо, без голоса, одними губами. Пить не хотел. Ярина подносила ему кружку, он отворачивался и сжимал рот. Тогда она села рядом и стала рассказывать, как они шли с его мамкой через лес, ночью, без огня, и как Ждан в Печищах учил деревенских мальчишек держать копьё. Зорик слушал и сам не заметил, как выпил полкружки.

К полудню солнце ушло за угол дома, и тень легла на подоконник. Ярина переставила камень на лавку у самого окна, потом, когда тень доползла и туда, вынесла его на крыльцо. Дважды за день набегало облако, и она стояла на крыльце и смотрела на него, пока оно не уходило. После полудня она промывала отцу рану. Завид не спал. Лежал, повернув голову на подушке, и смотрел, как она размачивает присохшую тряпицу, как отводит край, как давит пальцами у раны, пока не пойдёт светлое.

— Это кто ж тебя научил? — спросил он.

— Кира.

— Гляди-ка. — Завид помолчал, морщась, пока она накладывала чистую тряпицу. — А раньше тебя к курице резаной не подведёшь было. Визгу на всю улицу.

— Раньше, — сказала Ярина и затянула узел.

Завид хмыкнул и закрыл глаза. Больше до вечера он ничего не говорил, только раз, когда она поила его, придержал её руку с кружкой своей и подержал так немного.

Потом Ярина снова переставила камень.

Кира вернулась, когда солнце уже садилось. Короб у неё за спиной был набит доверху, из-под крышки торчали стебли, а в руке она несла свёрток в мокрой тряпице. На ногах у неё была лесная грязь по колено, на щеке царапина. Она прошла мимо Ярины прямо в светёлку, наклонилась над Зориком, послушала его дыхание. Потом взяла с подоконника камень, подержала в ладони. Потом пошла в дальнюю горницу к Завиду, откинула одеяло и осмотрела ногу.

Вернулась в сени и кивнула Ярине. Молча, один раз.

Мох пошёл в рану в тот же вечер. Кира закладывала его сама, пальцами, плотно, а Ярина держала отцу ногу и подавала тряпицы.

На пятый день Завид сел. Сам, опираясь на локоть, и Ярина подложила ему под спину свёрнутый тулуп. Нога лежала на лавке, обложенная мхом и туго перевязанная, опухоль с неё спала почти до щиколотки. Завид повёл носом в сторону сеней, где у Купавы стояла кадушка.

— Квасу хочу, — сказал он. — Спасу нет, как хочу. Который день снится.

Все посмотрели на Киру. Кира отложила ступку, подошла, потрогала ему лоб, потом ногу выше повязки.

— Сейчас хорошо, на поправку идёшь, — сказала она. — Кружку можно. Одну, не больше. А завтра поглядим.

Млава сбегала в сени и принесла полную кружку, осторожно, двумя руками, чтобы не плеснуть. Завид взял её сам. Пил маленькими глотками, причмокивая после каждого, и держал кружку у губ подолгу, обеими руками, прижав к бороде.

— Ядрёный, — сказал он, отдышавшись. — Ох, ядрёный. Хлебом пахнет. — И снова приложился.

Вокруг лавки стояла вся семья. Купава у изголовья, сложив руки под передником, Радим у двери, Млава у стены, Ярина с тряпицей в руках, так и не донесённой до лохани. Смотрели, как он пьёт, и никто ничего не говорил. Млава улыбалась во весь рот. Купава отвернулась к окошку и вытерла глаза углом платка. Даже Радим, хмурый с самого приезда, стоял и усмехался.

Завид допил, отдал кружку Млаве, вытер усы и повернулся к сыну.

— Лесопилка как? Брёвна мужики навалили, как уговаривались?

Радим стоял у двери, поставив ногу на порог. Помедлил с ответом.

— Навалили, батя. Полный овраг, до самого края. Лежат. — Он потёр затылок. — А она стоит. Как Ярек уехал, так и стоит. Я ходил, и руками её трогал, и палкой стучал. Камень камнем, мохом опять обрастает.

Завид долго молчал. Смотрел в стену перед собой, и пальцы на одеяле сжимались и разжимались.

— Он ведь так и говорил, — сказал он наконец. — Пока, мол, сам запускать буду. А чтоб она без него пошла, камни чистить надо, и наши, и в лесу, и ихние, печищенские. Мне с ней, говорит, рядом быть надо. — Он повернул голову к Кире, которая сидела у изголовья и толкла в ступке какую-то траву. — Как он за тобой приедет, пусть запустит. Хоть на неделю. Скажи ему. Брёвна к весне сгниют, а без досок нам зиму не протянуть.

— Скажу, — ответила Кира.

Ночью у очага сидели вдвоём. Дом спал: Завид похрапывал в дальней горнице, ровно, без присвиста, Зорик в светёлке дышал тихо. Кира перебирала принесённые травы, раскладывала на холстине по кучкам, Ярина связывала их нитками в пучки для сушки.

— Мать моя травницей была, — сказала Кира. Она не смотрела на Ярину, смотрела на траву у себя в руках. — В стойбище у нас. Всех лечила. Я за ней ходила с малых лет, смотрела, что берёт, куда кладёт. А как мне десять было, она угорела. Так сказали. — Кира помолчала. — С тех пор я за неё. Никто не учил. Что от неё запомнила, то и знаю.

Ярина держала пучок в руках и не завязывала.

— А как ты знаешь, где плохо? — спросила она. — Ты ведь ещё не трогаешь, а уже говоришь: тут. Как?

Кира подумала. Отложила траву, посмотрела на свои ладони, потом на Ярину.

— Не сумею объяснить, по другому видеть стала нутро человеческое и тепло ощущаю.

Она взяла Яринину руку, повернула ладонью вниз и положила на свою раскрытую ладонь. Потом повела обе руки вместе в воздухе, медленно, над холстиной, как над больным. Ярина сидела не дыша.

— Вот так, — сказала Кира. — Где горячее, там и плохо.

Купава поднялась затемно, как всегда. Когда Ярина вышла в горницу, мать уже стояла у печи и месила тесто в квашне, и в горнице пахло закваской и печным дымом. Ярина постояла у двери, потом подошла, взяла с полки второй передник и