Погрешность. Том 3 - Гарри Санн
Цепляет строчка в скобках. Предел равен тому, сколько в кристалле было, когда Лом достал его из окна топи. Долить можно, а сверх того, что он набрал, пока рос, не нальёшь. Те четыре, что я выковырял на дальнем контуре, мелкие, без прожилки, и на детекции тянули еле-еле. Их предел — горсть. Лей в них от сети хоть каждый день, выйдет та же горсть. Печатать кристаллы, как деньги, не получится, приличная ёмкость есть только у таких, как этот.
Можно оставить его как есть: заряжать здесь и носить с собой. На заимке он вытащил Корша, и без него я бы ту неделю не вытянул. Но сейчас всю сеть держит одна призма. Старая ёмкость в четвёртом гнезде была уже повреждённая и рассыпалась под большой нагрузкой, в ту ночь, когда я продавливал роль для Киры: система так и написала, «перегрузка сверх номинала». Выходит, главная работа этих ёмкостей буферная. Каждый пуск завода даёт бросок тока, пока махина набирает ход, приток от камней за ним не успевает, и провал на шине покрывают они. Чем больше ёмкости стоит на шине, тем меньше этот провал. Сейчас каждый такой бросок приходится на одну призму. Вторая живая ёмкость в четвёртом гнезде нужна подстанции больше, чем мне за пазухой. Горан рассчитывает отдать его купцу, такой, с прожилкой, закроет норму за всю деревню, и ещё соли останется. Разговор будет тяжёлый. А себе в лес я пассивным сканером ещё найду.
Развожу ломом зажимы четвёртого гнезда, как тогда для призмы. Поднимаю кристалл и опускаю в ячейку. Призма садилась гранями, а у кристалла граней нет, одни наплывы, и прожилка выходит сбоку, у самого верха. Отпускаю зажимы. Левый сходится на боку плотно, правый повисает на выступе, и между ним и кристаллом остаётся зазор в палец. Контакта нет.
Завожу лом под основание и тяну на себя, чтобы довернуть. Кристалл идёт туго, потом хрустит. Край под ломом крошится, крошка сыплется на пол и блестит, кристалл проседает вглубь, и правый зажим сходится с глухим стуком. По кромке зажима пробегает светлая полоса, металл оплывает и затекает в скол.
«Гнездо 4: нештатная ёмкость. Контакт: оплавлен. Режим: буфер, сглаживание просадок. Демонтаж невозможен».
Читаю дважды. Завожу лом под зажим и пробую развести. Зажим не двигается ни на волос.
«Накопители сети [гнездо 1–5]: 0/0 · 0/0 · 0/0 · 166/412 · 75/75. Резерв сети: две действующие ёмкости».
Следом в затылке шевелится знакомый гул.
«Развёртка системы: 11,3% → 14,8%».
Три с половиной процента разом, больше, чем за любой порог до этого. Сегодня порогом оказался кусок топи, который я вбил в гнездо ломом, и вынуть его обратно я уже не могу. Горану придётся говорить, как есть.
Домой я прихожу, когда солнце уже ушло за крыши. Улица в тени, над дорогой ещё висит пыль от стада, из нашей трубы идёт дым: наверху затопили малую печь, как дед и хотел, чтобы летом не калить весь дом.
У ворот стоит чужая телега, лошадь тянется мордой к траве у плетня. Перед домом полно народу, и никто не заходит внутрь. Кира стоит у телеги, Ждан прижался к ней боком, Зорик держится за её подол. Чуть в стороне Ярина с узлом в руках. Незнакомый мужик с луком за спиной поправляет упряжь. Силан, Прохор и Олёна стоят у ворот хлева, Лука с Яном тут же, хотя все они с утра перетаскали туда свои вещи. Дед на пороге, одной рукой держится за косяк. У плетня соседи, Марта впереди всех, руки под передником.
Зорик замечает меня первым. Отпускает подол и бежит. Пять шагов, неровных, с каждым его всё сильнее кренит вперёд, и равновесие он ловит только тем, что врезается мне в ноги и обхватывает их обеими руками.
— Чудо, — говорит Марта у плетня на всю улицу. — На ноги поставила.
Беру его на руки. Он лёгкий как перо, я поднимаю его слишком резко, рассчитав на вес, которого нет, и он смеётся мне в ухо.
Кира идёт ко мне через двор. Она всё такая же худая, но лицо у неё загорелое, живое, и она опять красивая. В то утро, когда она отсюда уезжала, лицо у неё было бледное, восковое, как маска, и я наклонялся к ней послушать, дышит ли.
— Я к Грачу сбегала, пока тебя ждали, — говорит она. — Живые все. Корш тяжёлый ещё, да держится.
Возница оставляет упряжь и подходит следом, разминая спину.
— Здорово, Ярек, — говорит он. — Бажен я, тёсовский. Завид кланяться велел, и тебе, и Горану. Просил, как сможешь, приехать лесопилку пустить. Брёвен в овраге столько навалили, что мужикам наверх класть уже несподручно, а доски ой как нужны.
Про Бажена мне говорил Завид, ещё в Тёсове: к дальним камням у них, кроме него и Мокея, никто не ходит.
— Приеду, — говорю. — С Гораном только договорюсь.
Кира возвращается к дому и останавливается перед ступенькой у двери, не наступая на неё. Поправляет платок и кланяется.
— Хозяин, — говорит она. — Обещала я подле тебя быть, коль не прогонишь. Скажи, где мне дальше с детьми жить, тут или в том доме?
На середине её слов Зорик тянет меня за ворот и шепчет в самое ухо:
— А печка там есть?
— Две, — шепчу я. — Одна наверху, маленькая.
— А мне на какую можно?
Я смеюсь и не сразу замечаю, что Кира договорила и ждёт.
— Да тут, конечно, — говорю. — Заходите.
— Ярка. — Дед на пороге хлопает ладонью по косяку. — Ты не с дитём сейчас говоришь. Хозяин ты теперь, так и отвечай по-хозяйски, как положено, чтоб люди слышали. — Он поворачивает голову к воротам хлева. — Вот как говорят. Прохор, живи в моём доме. Хлебом своим поделюсь, а ты работой своей.
Прохор снимает руку с ворот и кланяется.
— Спасибо, хозяин.
Кира так и стоит перед ступенькой. Она кланяется снова и повторяет всё с начала, только теперь смотрит мне прямо в глаза и не отводит взгляда, пока не договорит:
— Хозяин. Обещала я подле тебя быть, коль не прогонишь. Скажи, где мне дальше с детьми жить, тут или в том доме?
Ставлю Зорика на землю.